Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

Дверь кабинета бесшумно отворилась. На пороге возник Морозов. На нем был простой полевой френч без аксельбантов, лицо посерело от хронического недосыпа, но в глазах горел сухой, злой огонь человека, почувствовавшего вкус реальной власти.

— Государь, — негромко доложил он. — На вокзал прибыл экстренный поезд с Юго-Западного фронта. Генерал-лейтенант Корнилов здесь.

Николай медленно отложил карандаш. Его пальцы, лежавшие на зеленом сукне стола, не дрогнули.

В памяти прежнего хозяина этого тела Лавр Корнилов оставался фигурой почти незаметной — одним из сотен храбрых, но не слишком родовитых генералов, которых так не любила придворная камарилья за прямолинейность и отсутствие манер.

Но тот, кто сейчас смотрел на мир из царских глаз, знал о Корнилове всё.

Он помнил, как в той, другой, неудачной истории этот невысокий, сухой казак из сибирской станицы попытается в одиночку спасти Россию в августе семнадцатого года. Помнил, как Корнилова предаст, продаст и бросит в тюрьму истеричный адвокат Керенский. Помнил, как этот человек с монгольскими скулами будет формировать Добровольческую армию в ледяных степях Кубани и как погибнет под Краснодаром от шального снаряда, оставив после себя лишь легенду о бескомпромиссном мужестве и железной воле.

В прежней жизни Корнилову не хватило политической легитимности. Он был для толпы лишь бунтующим генералом.

Здесь и сейчас легитимность сидела за столом в походной полковничьей тужурке. И ей требовался клинок, который не дрогнет при виде чужой и своей крови.

— С кем он прибыл? — сухо спросил Николай.

— С личным конвоем, Государь, — в голосе Морозова промелькнула тень уважительного удивления. — Всадники Текинского конного полка. Полсотни туркмен в халатах и огромных папахах. Вооружены до зубов, по-русски понимают через пятого, но на Корнилова молятся как на Аллаха. На платформе наши казаки из Собственного конвоя с ними взглядами скрестились — так текинцы сразу ладони на шашки положили. Звери, а не солдаты.

— Хорошо, — Николай поднялся. — Текинцев оставить во дворе под охраной Георгиевского батальона. Корнилова — ко мне. Одного.

Через три минуты в коридоре послышался четкий, чеканящий шаг кованых сапог. Никакого шарканья, никакого суетливого позвякивания шпорами. Так ходит человек, который привык мерить шагами мерзлую землю окопов и тюремные дворы австрийских лагерей.

Дверь открылась. В кабинет шагнул генерал-лейтенант Лавр Георгиевич Корнилов.

Он был невысок ростом, сухощав, почти прожарен солнцем и степными ветрами. Смуглое, скуластое лицо с узким разрезом черных, немигающих глаз выдавало в нем калмыцкую кровь по материнской линии. На нем была помятая, засаленная на локтях шинель без погон — генерал скинул их еще в поезде, повинуясь царскому указу о полевой форме, — лишь на воротнике гимнастерки серебром тускло мерцал крест Святого Георгия 3-й степени, полученный за Карпатский прорыв.

В его осанке не было ни капли придворного подобострастия. Корнилов остановился в пяти шагах от стола, вскинул сухую, мозолистую ладонь к козырьку помятой фуражки:

— Командующий двадцать пятым армейским корпусом генерал-лейтенант Корнилов по приказу Вашего Императорского Величества прибыл!

Николай смотрел на него молча, оценивающе. Он видел глубокий шрам на левой щеке генерала, видел его тяжелый, цепкий взгляд человека, который предпочитал смерть плену и сумел бежать из австрийской крепости, пройдя пешком сотни верст по вражеским тылам. Этот человек не умел плести заговоры. Он умел только драться.

— Вольно, Лавр Георгиевич, — Николай указал взглядом на деревянный стул напротив себя. — Садитесь. Никаких церемоний. У нас нет на это времени.

Корнилов опустился на стул, положив фуражку на колено. Его черные глаза быстро, по-волчьи ощупали кабинет: отметили отсутствие свитских лоботрясов, пустой угол, где раньше стояли иконы с лампадками, и тяжелый кольт на столе рядом с картой.

— Где генерал Алексеев, Государь? — прямо, без обиняков спросил Корнилов. Его голос звучал глухо, с жесткими, каркающими нотками. — На Юго-Западном фронте черт-те что творится. Телеграфы шлют ваши указы об измене Ставки. Брусилов в Бердичеве закрылся в штабе, никого не принимает, интенданты в тылу открыто о бунте говорят. Меня ваши люди из гарнизона едва на поезд посадили — пехотные полки в Киеве уже с красными бантами ходят.

Николай пододвинул к генералу кружку с остывшим чаем:

— Алексеев там, где и должен быть всякий предатель в военное время. В подвале, в кандалах. Завтра поедет в Петропавловку.

Корнилов даже не моргнул. В его монгольских глазах не мелькнуло ни жалости, ни удивления — лишь холодное, суровое удовлетворение фронтовика, которому наконец-то сказали правду.

— Значит, не врали телеграммы, — прохрипел он. — Продали империю штабные. Я Алексееву еще в январе докладывал: в тыловых гарнизонах — гниль. В запасных батальонах сидят по десять тысяч здоровых мужиков, жрут казённый хлеб, от безделья дуреют и слушают социалистов. Я просил: дайте мне два кавалерийских полка и пулеметную команду, я почищу столичные гарнизоны за три дня! А он мне что ответил? «Не ваше дело, Лавр Георгиевич, армия вне политики». Вот и доигрались в политику.

— Именно поэтому вы здесь, генерал, — Николай оперся костяшками пальцев о стол, подаваясь вперед. — Я позвал вас не для того, чтобы обсуждать ошибки прошлого. Я позвал вас делать хирургическую операцию.

Царь развернул перед Корниловым стратегическую карту Петроградского военного округа, испещренную красными и синими карандашными пометками.

— Петроград в руках мятежников, — чеканил слова Николай, глядя в лицо Корнилову. — Родзянко, Милюков и Временный комитет Думы пытаются удержать власть, но их уже подпирает снизу Петроградский Совет рабочих депутатов. Гарнизон разложен полностью. Они убили своих офицеров и боятся расплаты. Моя семья в Царском Селе блокирована, но дворец уже удерживает мои люди — казаки конвоя под командованием капитана Вонсяцкого. На севере и востоке столица обложена кольцом нашей Отдельной Армии Порядка.

Корнилов склонился над картой. Его пальцы, привыкшие к рукояти шашки, провели по линиям железных дорог вокруг Петрограда.

— Кто в Армии Порядка? — отрывисто спросил он.

— Четырнадцатая Сибирская стрелковая бригада Егунова. Два батальона смертников из пеших разведчиков. Уссурийский конный полк. Пятый бронедивизион и тяжелая осадная артиллерия, — перечислил Николай. — В Пскове стоит гарнизон под командованием Морозова. Здесь, в Могилеве, — Георгиевский батальон и теперь ваши текинцы. Всего — около пятнадцати тысяч штыков и сабель.

— Мало, — мрачно отрезал Корнилов. — Для уличных боев в трехмиллионном городе, где против нас стотысячный озверевший гарнизон и вооруженные рабочие на заводах — это капля в море. В столице придется каждый дом пулеметами брать. Войска умоются кровью, а фронт в это