Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

поезд потерял свой парадный лоск. Он больше не походил на роскошный дворец на колесах, пахнущий лаком, французским воском и дорогими сигарами. Теперь это был бронированный зверь, ощетинившийся железом и готовый рвать клыками любого, кто встанет на путях.

Штабной салон-вагон изрядно перестроили за несколько часов в Пскове. Огромные зеркала в золоченых рамах безжалостно сняли и задвинули в багажные рундуки, чтобы при близком разрыве снаряда осколки стекла не посекли людей. Окна наполовину заложили мешками с песком, доставленными со станционных пакгаузов. На открытых площадках в начале и в конце состава намертво закрепили пулеметы «Максим» а перед паровозом шла тяжелая путевая платформа, на которой, обложенные шпалами, грозно застыли два трехдюймовых полевых орудия.

Вслед за царским поездом, сохраняя дистанцию в полверсты, по стальным артериям империи шли эшелоны Отдельной Армии Порядка. Стук колес тысяч пульмановских вагонов и теплушек сливался в единый, монотонный чугунный гул, от которого дрожала промерзшая земля Витебской губернии.

Николай сидел над разложенной на столе картой путей сообщения. Коптящая керосиновая лампа (электричество в вагоне берегли) выхватывала из полумрака его лицо — жесткое, заросшее трехдневной щетиной, с глубокими тенями под глазами. В кармане тужурки привычно покоился тяжелый «Браунинг».

Напротив него, обхватив голову руками, сидел генерал-майор Морозов. Перед ним лежали стопки свежих телеграмм, перехваченных на узловых станциях.

— Петроград варится в собственном соку, Государь, — хрипло доложил Морозов, делая глоток остывшего, черного как деготь чая из солдатской кружки. — Наши заслоны в Гатчине и Тосно работают безукоризненно. Подвоз хлеба в столицу с юга и востока перекрыт полностью. На Николаевской железной дороге выстроилась пробка из тридцати товарных составов с зерном — мы их разворачиваем и направляем в расположение наших частей и в госпитальные тылы.Плохо на Балтике.Мятеж в Кронштадте и в Гельсинфорсе…Убивают офицеров и поднимают красные флаги…

— Что в самом городе? — сухо спросил Николай, не отрываясь от карты.

— По линии разведки капитана Туманова докладывают: там начинается похмелье, — в уголках губ Морозова мелькнула злая, мстительная усмешка. — В первый день они жгли полицейские участки, пили спирт из казенных складов и горланили про свободу. А сегодня утром выяснилось, что в булочных нет хлеба, водопровод на Выборгской стороне замерз, а дрова подвозить некому. Временный комитет Думы во главе с Родзянко грызется с Петроградским Советом рабочих депутатов. Они делят власть, пишут воззвания, но ни один из них не способен даже заставить дворников убрать снег на Невском.

— Пусть грызутся, — ровно произнес Николай. — Голод и холод — лучшие лекари от революционного психоза. Когда через две недели мы подступим к Петрограду, эти же самые рабочие, которые сегодня кричат «Долой самодержавие!», сами откроют нам застава и на коленях будут просить хлеба и порядка. Что по Могилеву?

— Ставка парализована, — Морозов ткнул карандашом в жирную красную точку на карте, обозначавшую город на Днепре. — Генерал Алексеев попытался отправить курьеров в Киев и на Юго-Западный фронт к Брусилову, но Георгиевский батальон охраны перехватил их на вокзале. Ни один приказ Алексеева из штаба больше не выходит. Он сидит в своем кабинете как под арестом. Ждет.

— Ничего, скоро дождется, — Николай посмотрел на часы. Пятое марта, четыре часа утра. Поезд шел на максимальных парах, миновать Оршу должны были с минуты на минуту.

Внезапно пол салон-вагона дернулся. Пронзительно заскрипели тормозные колодки, зажимая сталь колес. Состав, лязгая буферами, начал стремительно терять скорость. Со стола на ковер полетели карандаши и пустая кружка Морозова.

— Какого черта⁈ — Морозов вскочил, выхватывая револьвер из кобуры.

Дверь купе распахнулась, впустив ледяной сквозняк и запах паровозного дыма. В проеме стоял сотник Кулебякин. В руке кубанца была зажата обнаженная шашка, глаза горели бешеным, азартным огнем.

— Государь! Станция Орша-Товарная! Семафор закрыт, пути впереди перегорожены порожняком! На платформе — пехота с красными тряпками и какая-то штабная сволочь в погонах полковника! Требуют остановить поезд и выдать вас для «демократического суда»!

Николай медленно поднялся. Его лицо оставалось непроницаемым. Никакого страха, никакого удивления. Такого столкновения следовало ожидать: революционная зараза ползла по железным дорогам быстрее эшелонов, и в узловых станциях обязательно должны были найтись идиоты, поверившие в свое бессмертие.

— Сибирская бригада подошла? — спросил царь, застегивая тужурку.

— Так точно! Эшелон полковника Егунова встал на соседнем пути, в трехстах шагах за нами! Сибиряки уже на позиции.

— Хорошо. Морозов, оставайтесь у аппарата Юза. Кулебякин, за мной.

Николай вышел в тамбур и шагнул на заснеженные ступеньки вагона.

Ночь над Оршей была пропитана гарью и сырым, пронизывающим холодом. Под станционными фонарями, в свете желтых, мигающих газовых рожков, колыхалась серая масса шинелей — человек четыреста запасных солдат местного гарнизона. Впереди, размахивая револьвером, стоял высокий, сутулый полковник с пунцовым шелковым бантом, приколотым прямо поверх ордена Святой Анны на груди. Рядом с ним переминались с ноги на ногу несколько прапорщиков и штатский очкастый субъект в пальто.

— Именем Временного комитета Государственной думы и народа! — срывающимся, истеричным тенором кричал полковник, тыча револьвером в сторону императорского вагона. — Поезд окружен! Сопротивление бесполезно! Николай Романов, вы обязаны подчиниться воле свободной России и сдать оружие своему конвою!

Ответом ему был тяжелый, металлический лязг.

С платформы императорского поезда, медленно поворачиваясь на турелях, прямо в толпу уставились черные, слепые хоботы четырех пулеметов «Максим». А из темноты соседних путей, не издавая ни звука, на платформу молча, как призраки выходили солдаты 14-го Сибирского стрелкового полка.

Их были тысячи. В грязных, пропахших дымом полушубках, в волчьих папахах, с винтовками, взятыми «на перевес». Сибиряки шли не строевым шагом — они шли широкой, медвежьей поступью людей, привыкших брать штыками австрийские редуты. Впереди, хромая и опираясь на свою сучковатую палку, шел полковник Арсений Егунов.

Толпа мятежников дрогнула. Солдаты гарнизона, еще минуту назад готовые горланить митинговые лозунги, начали испуганно оглядываться. Они ждали встретить горстку напуганных дворцовых холуев, а перед ними выросла стена из фронтовых волкодавов, у которых от прицелов винтовок веяло абсолютной, ледяной смертью.

Николай спустился на две ступеньки вниз, оказавшись чуть выше толпы. Его серый, колючий взгляд впился в лицо полковника с красным бантом.

— Кто таков? — ровно, не повышая голоса, спросил царь. Но в станционной тишине этот спокойный вопрос прозвучал громче выстрела.

— П-полковник Смоленского пехотного полка Захарченко! — запинаясь,