Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

— А коли Государыня воспротивится, Батюшка? Она женщина крутого нрава… может приказать охране нас не пущать.

— Вы — мой приказ, есаул, — металл в голосе царя мог бы резать броню. — Императрица — мать, она от страха потеряла способность мыслить стратегически. Если начнет истерить — изолировать ее в купе. Охрану дворца, если попробует

встать между вами и семьей — разоружить. Кто потянется к кобуре — пулю в лоб. Я ясно выражаюсь?

— Так точно, Ваше Величество! — в один голос рявкнули офицеры.

— Если же пути на Псков или Гатчину к моменту вашего прибытия будут окончательно отрезаны и подорваны, — продолжал Николай, быстро набрасывая на листе бумаги схему обороны дворца, — вы превращаете Александровский дворец в цитадель. Забаррикадировать окна первого этажа мешками с песком. Пулеметы «Мадсен» поставить на балконах и в ротондах. Заминировать подступы к парку ручными гранатами. И главное…

Царь поднял глаза. На его лице застыла циничная, страшная ухмылка наемника, выживавшего в самых грязных войнах двадцатого века:

— Если гарнизон Царского Села пойдет на штурм, вы возьмете заложников. Вы арестуете весь местный совет рабочих депутатов, всех агитаторов, до которых сможете дотянуться, и все семьи офицеров гарнизона, живущие в Софии. Вы привяжете их к решеткам дворца. И если в сторону окон комнаты, где лежат мои дети, полетит хоть одна пуля — вы будете расстреливать по пять заложников за каждый выстрел. И выбрасывать трупы на снег.

Вонсяцкий замер. Он смотрел на императора всероссийского, помазанника Божия, и видел перед собой военного диктатора, для которого мораль умерла вместе с мирным временем. Это была тактика тотальной войны. Тактика жестокого века, который еще только наступал на Европу, но уже полностью овладел разумом человека в походной тужурке.

— Вы меня поняли, Вонсяцкий? — тихо спросил Николай.

— Понял, Государь, — выдохнул капитан. Его глаза сузились, в них зажегся тот же холодный, волчий огонь. — Никакой пощады. Никаких переговоров. Семья будет спасена или дворец превратится в кладбище для всех, кто к нему подойдет.

— Вот именно. На сборы — пятнадцать минут. Получите в штабном вагоне два ящика патронов и лично из моих рук — четыре автоматических пистолета «Маузер» с деревянными кобурами-прикладами. Для ближнего боя в коридорах дворца ничего лучше еще не придумали.

Николай подошел к столу, взял тяжелый серебряный портсигар, щелкнул крышкой и протянул офицерам.

— Закуривайте. И идите. Гуров, береги капитана. Он мне нужен живым — ему еще контрразведку в Петрограде налаживать, когда мы эту падаль думскую в Петропавловку посадим.

— Сделаем, государь, — старый казак бережно двумя пальцами взял дорогую папиросу, сунул ее под пышные усы. — Не изволь беспокоиться. Мы черкесы. Наше дело простое — сказано резать, значит, режем. К обеду будем в Царском.

Когда за офицерами закрылась дверь, Николай снова повернулся к окну. Там, на запасном пути, в клубах морозного пара уже оживала бронированная железнодорожная платформа. Казаки в черных овчинных бекешах, позвякивая лентами патронов, сноровисто тащили по снегу тяжелые зеленые ящики с пулеметами и взрывчаткой. На платформе не было флагов. Не было гербов. Это шла не парадная гвардия. Это шли чистильщики.

Николай посмотрел на часы. Шесть утра.

Капкан во Пскове закрыт. Ложная депеша Родзянко уже сеет иллюзии в Таврическом дворце. Вильгельм в Берлине читает предложение, от которого не сможет отказаться. А к Александровскому дворцу мчится полсотни головорезов, готовых превратить царскую резиденцию в бойню ради спасения династии.

Оставался главный узел измены. Могилев. Ставка.

Николай застегнул бекеш, проверил легкость хода затвора в «Браунинге» и шагнул к выходу из купе. Его поезд должен был уходить на юг, прямо в пасть к генералу Алексееву. Начинался второй акт пьесы, в которой суфлеров и зрителей предполагалось расстреливать прямо в партере.

Глава 8

Глава 8. Ультиматум Ставке

В комнате аппаратов прямой связи псковского телеграфного узла пахло озоном, горячим воском и сухой, жженой бумагой. Этот запах казался Николаю самым правильным запахом на свете — так пахнет нервная система войны, перегруженная миллионами вольт человеческого отчаяния, лжи и страха.

За окнами разгоралось утро 2 марта. Хмурое, серое, с низкими свинцовыми облаками, ползущими со стороны Чудского озера.

Капитан Туманов, сменивший за ночь тройку вымотанных до полусмерти телеграфистов, сидел за главным коммутатором с красным, воспаленным лицом. Его пальцы, въевшиеся в клавиши аппарата Юза, дрожали от невероятного напряжения. Вокруг него, опирающиеся на карабины и обнаженные шашки, застыли казаки конвоя. Урядник Журба угрюмо жевал ус, глядя, как из латунной щели аппарата бесконечной белой змеей ползет бумажная лента.

— Могилев на проводе, Ваше Императорское Величество, — хрипло доложил Туманов, не оборачиваясь. Голос капитана срывался. — Аппарат в штабе Верховного

Главнокомандующего включен. У ключа… у ключа лично генерал-адъютант Алексеев.

Николай подошел к барьеру. На нем была все та же простая солдатская шинель с погонами полковника. После утреннего плаца, после вкуса крови и звериного рева восьми тысяч глоток, в его жилах гудела холодная, ровная ярость. Он уже не играл в царя. Он был хирургом, занесшим скальпель над гноящейся раной огромного, больного организма.

Генерал Морозов, стоявший чуть позади, нервно протирал пенсне платком:

— Государь… Если мы сейчас объявим Алексеева предателем по открытой линии, это прочтут на всех промежуточных станциях. Витебск, Орша, Смоленск, Двинск — весь Северный и Западный фронты увидят, что Ставка пошла против Верховного! Это раскол!

— Раскол — это когда две половины имеют равную силу, Морозов, — не поворачивая головы, ровно ответил Николай. Его голос в тишине телеграфной звучал как удар топора по сухому дереву. — А у нас не раскол. У нас ампутация гангрены. Ты хочешь воевать с Петроградом, имея в тылу, в Могилеве, штабного паука, который в любую секунду может перерезать нам подвоз угля и патронов?

Морозов сглотнул, пряча пенсне в карман френча:

— Никак нет. Но Алексеев — авторитет…

— Авторитет, который третий день ссыт в штабные галифе от страха перед родзянковскими болтунами, — жестко отрезал Николай. — Туманов! Давать открытым текстом. По всем линиям. Пусть каждый станционный смотритель, каждый поручик на узле связи читает каждое слово. Начинай сеанс.

Туманов ударил по клавишам. Металлический молоточек Юза сухо, дробно защелкал, выбивая фиолетовые буквы:

«ПСКОВ — МОГИЛЕВУ. У АППАРАТА ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ. ГЕНЕРАЛУ АЛЕКСЕЕВУ. ДОЛОЖИТЕ ОБСТАНОВКУ В СТАВКЕ И ВАШИ ДЕЙСТВИЯ ПО ПОДАВЛЕНЮ МЯТЕЖА В СТОЛИЦЕ. ТЧК»

Аппарат замолк. Тяжелая, звенящая тишина повисла в комнате. Казалось, было слышно,