Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

Сотник метнулся вперед раньше, чем вологодский успел моргнуть. Вспыхнуло лезвие кинжала — красная ленточка вместе с куском сукна отлетела в грязь. В следующую секунду тяжелый, окованный железом приклад казачьего карабина со страшным хряском впечатался солдату в челюсть. Детина рухнул на колени, захлебываясь кровью и выбитыми зубами.

В строю ахнули. Кто-то во второй шеренге судорожно дернул затвор винтовки.

— Отставить! — гаркнул Николай.

Его голос — резкий, низкий, бьющий по ушам с силой трехдюймового орудия — хлестнул по плацу. Этот звук ударил физически, заставив тысячную толпу вздрогнуть и замереть. В нем не было ничего от прежнего, вежливого царского баритона. Это был голос крови, железа и тотального превосходства.

— Кому война надоела⁈ — рыкнул Николай, делая два шага вперед, вплотную к штыкам первой шеренги. — Кто домой захотел? К бабам на печь? А ну, выходи! Выходи, кто смелый!

Плац молчал. Только ветер свистел в телеграфных проводах над плацем да стонал на снегу вологодский детина. Солдаты, еще пять минут назад готовые горланить митинговые песни, вдруг почувствовали, как по спинам пополз ледяной холодок. Перед ними стоял не «кровавый тиран» из газетных листовок. Перед ними стоял мужик. Матерый, злой волкодав, который не боится винтовок и готов рвать глотку любому.

— Молчите? — Николай обвел взглядом строй. — Тогда слушайте меня. И слушайте внимательно, потому что повторять я не буду.

Он выдержал паузу, давая каждому слову впитаться в подкорку этих уставших, озлобленных, обманутых людей.

— Вам сказали, что в Петрограде свобода? Вам сказали, что царя скинули, и теперь можно бросить фронт и идти делить помещичью землю? Вас обманули. Как последних, деревенских дураков на ярмарке цыгане обманули!

Николай ткнул пальцем в сторону столицы:

— Кто в Петрограде бунт поднял? Рабочие? Солдаты? Нет! Бунт подняли толстопузые купцы, банкиры и адвокаты из Государственной думы! Тот самый Родзянко, который на военных поставках себе миллионы в карман положил, пока вы в окопах гнилой капустой давились! Гучков, который снаряды армии втридорога продавал! Они поняли, что я иду с них спросить за каждую украденную копейку, за каждую каплю солдатской крови! Вот они и подкупили тыловую шваль в Петербурге, чтобы спасти свои шкуры и свои капиталы!

В рядах пошло движение. Солдаты начали переглядываться. Эта правда была им понятна. Она резала без ножа, потому что каждого из них хоть раз да обсчитывали интенданты, каждый видел лощеных тыловых господ, жирующих в ресторанах, пока фронт умывался кровью.

— А теперь посмотрите на своих генералов! — Николай резко обернулся к кучке офицеров гарнизона. Те шарахнулись назад, как от чумы. — Где ваш командующий фронтом Рузский? Где генерал Данилов? Заперты в арестантском вагоне! Потому что они продали вас, продали армию и продали Россию за обещание мягких кресел в новом правительстве Родзянко! Они хотели отдать страну англичанам и французам, чтобы вы еще три года умирали за чужие долги!

— Батюшка-Царь… — вдруг сипло, надорвано крикнул кто-то из глубины строя. — А как же земля⁈ Господа бают — не видать нам земли!

Николай мгновенно нашел глазами кричавшего — пожилого, бородатого сибиряка с двумя георгиевскими медалями на шинели.

— Земля? — Николай усмехнулся, и в этой усмешке была страшная, мужицкая сила. — А кто тебе сказал, сибиряк, что землю тебе даст адвокат Милюков или фабрикант Коновалов? Они сами — помещики и миллионщики! Они скорее задавятся, чем отдадут вам хоть десятину!

Царь поднял правую руку, сжатую в кулак, высоко над головой:

— Слушай мое слово императорское! Слушай и запоминай! Вся земля предателей — всех этих бунтующих дворянчиков, всех этих гучковых, родзянко, всех помещиков, кто поддержал мятеж в тылу — немедленно конфискуется в казну! И эта земля будет отдана бесплатно! Но не тыловым крысам, не дезертирам, кто с фронта побежал! Она будет отдана вам! Тем, кто с оружием в руках спасет Россию от развала!

По каре пробежал судорожный вздох. Тысячи глаз зажглись новым, жадным и осмысленным огнем. Земля без выкупа. Земля бунтовщиков-господ — солдатам. Это была понятная, святая для каждого крестьянина цена.

— На фронте объявлено перемирие! — продолжал Николай, вбивая слова как гвозди в крышку гроба революции. — Я послал телеграмму германскому кайзеру. Бессмысленной бойни больше не будет! Мы замораживаем фронт. Немцам не

нужна наша земля, им нужен мир не меньше нашего! Но чтобы заключить этот мир, мне нужно раздавить гадючье гнездо в Петербурге! Мне нужна верная, железная армия, которая пойдет за мной в столицу и вытряхнет всю эту жирующую буржуазию из их дворцов!

Николай сделал шаг вперед, его сапог хлюпнул в красной от крови вологодского солдата луже.

— Я не прошу у вас присяги! Вы ее уже давали и едва не нарушили, послушав штабных иуд! Я предлагаю вам сделку! Кто хочет гнить в окопах за интересы английских банкиров — пусть идет за Думой! Кто хочет получить землю, мир и порядок — идет за мной!

— Кулебякин! — гаркнул царь.

Сотник взметнул в воздух карабин.

— Морозов!

Генерал выхватил из ножен шашку, клинок сверкнул на морозном воздухе.

— Смир-р-рно! — скомандовал Николай так, что зазвенели стекла в ближайших казармах.

Это было чудом, психологическим гипнозом воли одного человека, бросившего вызов хаосу. Восемь тысяч винтовок разом, со слитным, железным лязгом, взмыли к плечам. Каре подобралось, спины выпрямились. Деревенские мужики, еще четверть часа назад готовые стать неуправляемым стадом бунтовщиков, снова превратились в солдат Российской империи. Они увидели вожака. Вожака, который не боится лить кровь господ и обещает самое главное — мир и землю.

— На кра-а-ул! — заорал старый фельдфебель на правом фланге, перехватывая винтовку.

— Ур-р-ра-а-а-а! — громовой, первобытный рев надпорол псковское небо. Казалось, от этого крика стала осыпаться изморозь с телеграфных столбов. — Ура-а-а! Веди, Батюшка! Дави шкуру тыловую! За Царя и Землю! Ура-а-а!

Николай стоял перед ревущим строем, опустив руки в карманы шинели. Его лицо оставалось непроницаемой, каменной маской.

Он не верил в их любовь. Он знал, что если даст слабину хоть на секунду — эти же самые люди с такой же радостью поднимут его на штыки. Но сейчас, в эту минуту, он дал им цель, дал им ненависть к общему врагу и купил их самой высокой валютой эпохи.

Он повернулся к генералу Морозову, который смотрел на своего государя с суеверным, почти религиозным ужасом.

— Гарнизон наш,