Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

Северного фронта генерал-майора Морозова. Ввиду потери управления войсками со стороны Ставки, ПРИКАЗЫВАЮ: Всякие сношения Ставки с Временным комитетом Государственной думы прекратить под страхом обвинения в государственной измене. Командующим фронтами оставаться на занимаемых позициях, смуту в тыловых частях подавлять силой оружия. Лично выезжаю в Могилев для принятия Непосредственного командования Армией. Ожидайте Императорский поезд к вечеру 2 марта. Романов."

В комнате снова воцарилась тишина. Лишь аппарат отстукивал точку за точкой, тире за тире.

Николай знал, что сейчас происходит в Могилеве. Он буквально видел, как хваленый генерал Алексеев, согнутый бременем ответственности, хватается за валидол, читая эти строки. Алексеев поймет: мягкий, уступчивый царь умер. Вместо него во Пскове явился диктатор, который не станет вести переговоры, а просто приедет и прислонит согнутый ствол револьвера к его, Алексеева, седому виску.

— Алексеев сейчас впадет в прострацию, — тихо проговорил капитан Вонсяцкий, потрясенный дерзостью замысла. — Он не решится отдать приказ о сопротивлении. Он будет ждать вашего приезда, чтобы «объясниться».

— Он будет трястись от страха и жрать лекарства, — поправил его Николай. — А пока он трясется, его штаб будет парализован. Ни один генерал не двинет ни пальцем, пока не увидит, чем закончится моя личная встреча с Алексеевым. Мы выиграли двенадцать часов абсолютного паралича высшего командования.

Царь выпрямился, расправляя плечи.

— Теперь — последнее. И самое главное.

Он достал из внутреннего кармана бекеша конверт из плотной бумаги, на котором не было никаких штампов. Лишь сургучная печать и шифр, написанный его собственной рукой.

— Вонсяцкий. В Пскове есть консульство нейтральной Швеции или представитель шведского Красного Креста?

— Так точно, Ваше Величество. В трех кварталах отсюда, на Сергиевской улице. Шведский консул фольке Бернадот. У них есть прямая телеграфная линия через Стокгольм.

Николай положил конверт перед капитаном.

— Возьмешь пятерых казаков. Поедешь к консулу лично. Вручишь этот конверт под роспись. Скажешь: если эта депеша уйдет в Стокгольм в течение получаса, Швеция получит такие торговые преференции после войны, о которых они и мечтать не

смели. Если консул заартачится — пригрози, что его особняк сгорит через десять минут от случайной бутылки с керосином. Времени на дипломатические расшаркивания нет.

Вонсяцкий взялся за конверт. Его пальцы случайно коснулись сургуча, и он прочел адрес назначения, выведенный четким царским почерком:

«Его Императорскому и Королевскому Величеству Вильгельму II, Кайзеру Германии, Королю Пруссии. Берлин. Срочно. Секретно. Лично в руки».

Капитан разведки судорожно сглотнул. Руки его задрожали.

— Государь… Это… это же депеша врагу? В Берлин⁈

— Это депеша спасению России, капитан, — жестко, без тени сомнений ответил Николай. — Мы ведем войну на два фронта: с немцами снаружи и с предателями внутри. Чтобы раздавить внутреннюю гниду, мне нужно временно связать руки внешнему врагу. Германия истощена не меньше нас. Вильгельм хватается за любую соломинку, чтобы заставить нас выйти из войны.

Царь подался к Вонсяцкому, нависая над ним:

— Я предлагаю кайзеру перемирие на Восточном фронте. Не капитуляцию, не позорный мир, а заморозку линии фронта на три месяца. Без передачи территорий. Пока немцы будут думать, ловушка это или шанс, я очищу Петроград от революционной заразы, повешу заговорщиков и перестрою тыл. А когда у меня в кулаке снова будет трехмиллионная, спаянная железом и страхом армия — мы поговорим с Вильгельмом на другом языке.

Вонсяцкий молча спрятал конверт за отворот бекеша, поклонился и, чеканя шаг, выбежал из комнаты.

Николай посмотрел на часы. Пять часов утра. На улице за окнами телеграфа светлело. Метель улеглась, уступая место морозному, прозрачному рассвету.

— Морозов, — позвал царь.

— Я, Ваше Величество.

— Телеграфный узел остаётся под охраной. Капитана Туманова оставить здесь старшим. Ни одной депеши в Петроград или из Петрограда без его визы. А мы возвращаемся на вокзал. Пора поднимать полки.

Он вышел на свежий воздух. Морозный ветер ударил в лицо, выжигая остатки усталости. Первые лучи солнца зажгли золотой крест на куполе Троицкого собора.

Николай глубоко вдохнул ледяной псковский воздух. Информационная сеть заговорщиков была разорвана. Петроград усыплен ложной надеждой, Ставка ошеломлена и парализована, Берлину брошена кость.

Фигуры на доске расставлены. Теперь пришло время двигать батальоны.

Глава 6

Глава 6. Обращение к штыкам

Снег на плацу Псковского гарнизона был истоптан тысячами солдатских сапог и превратился в грязную, ледяную кашу. Восемь тысяч человек — запасные батальоны, выздоравливающие из госпиталей, маршевые роты, ожидавшие отправки на передовую, — стояли в каре под хмурым, свинцовым небом рассвета.

Они стояли угрюмо, без обычной строевой выправки. Воротники шинелей подняты, винтовки взяты «к ноге» небрежно, вразнобой. В рядах стоял тот особенный, глухой и опасный гул, какой бывает в толпе, вкусившей первую порцию безнаказанности. В Петрограде братва уже скинула золотопогонных, в Пскове с самого утра шептались, что старик Рузский арестовал царя, и вот-вот объявят свободу и конец войне. На шинелях у многих, выпадая из-под распахнутых бортов, уже алели клочки дешевого красного коленкора.

На плац вылетел свитский автомобиль, но не парадный «Делоне-Бельвиль», а тяжелый, забрызганный грязью штабной «Руссо-Балт». Он резко затормозил перед самым строем.

Офицеры гарнизона, сбившиеся в кучу на правом фланге, испуганно переглянулись. Никто из них не рискнул скомандовать «Смирно!». Солдаты продолжали глухо гудеть, переминаясь с ноги на ногу.

Дверца машины распахнулась. На снег шагнул Николай.

За ним не было блестящей свиты в золоте и аксельбантах. Не было старика Фредерикса, не было лощеного Воейкова. По бокам от царя, держа руки на карабинах, шли только двое: кубанец Кулебякин со шрамом через щеку и сутулый, страшный своей фронтовой угрюмостью генерал Морозов с свежими, наскоро пришитыми к шинели генеральскими погонами.

Николай был без папахи. Морозный ветер шевелил его русые волосы. Он шел к строю не как самодержец к подданным, а как командир полка идет в окоп к бунтующей роте — тяжелым, уверенным шагом человека, который готов стрелять первым.

Гул в рядах начал стихать. Солдаты, ожидавшие увидеть плачущего, сломленного «Николайку», с удивлением смотрели на эту жилистую фигуру в простой походной шинели. В его походке не было ни заискивания, ни страха. Так ходят по земле хозяева.

Николай остановился в десяти шагах от первой шеренги. Его колючий, серый взгляд медленно прополз по лицам: по заросшим щетиной щекам, по воспаленным от недосыпа и дешевого махоркового дыма глазам, по красным тряпкам на груди.

Один из солдат, здоровенный вологодский детина в первом ряду, нагло ухмыльнулся и небрежно плюнул в снег прямо перед сапогами царя.

— Кулебякин, —