Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

генерал, — тихо, буднично сказал Николай, пока плац продолжал содрогаться от безумного «Ура!». — Командиров полков — ко мне в поезд через полчаса. Тех, кто будет колебаться или мямлить — арестовывать на месте и менять на фронтовых капитанов.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество… — выдохнул Морозов.

— И распорядитесь насчет вологодского, — Николай кивнул на лежащего в снегу солдата. — В госпиталь его. Зубы вставим, нагайкой больше не бить. Он нам еще в Петрограде пригодится — буржуазную сволочь на вилы поднимать. Работаем, господа офицеры. У нас впереди еще Царское Село.

Глава 7

Глава7.Уязвимость.

Карта Петроградской губернии на зеленом сукне штабного стола была испещрена красными карандашными крестами. Они походили на засохшие брызги крови.

Николай стоял над столом, опершись костяшками пальцев о край, и смотрел на одну точку. Небольшое круглое пятно к югу от обложенной бунтом столицы. Царское Село. Александровский дворец.

В памяти прежнего хозяина тела это место отзывалось теплой, щемящей тоской, запахом лиловых фиалок, английского чая и детского смеха. В холодной голове аналитика, занявшего царский череп, Царское Село значилось под другим наименованием: «Уязвимый фланг».

Или проще — заложники.

Он прекрасно знал, как разыгрываются такие партии. Можно взять под контроль штабы, можно арестовать генералов, можно бросить на столицу железные дивизии и залить улицы огнем трехдюймовок. Но если у Родзянко, Гучкова или пьяной солдатской вольницы из Петросовета окажется в лапах императрица и наследник престола — вся эта громоздкая стратегия полетит в кювет. Один ультиматум, один ствол приставленный к голове больного ребенка перед объективами газетных фотографов — и армия встанет. В гражданской войне побеждает не тот, у кого белеет манишка, а тот, кто держит в руках чужие болевые точки и не боится давить на них сапогом.

Александра Федоровна сейчас была там одна. В огромном, пустеющем дворце, окруженном двадцатитысячным гарнизоном запасных батальонов. Двадцать тысяч озверевших от безделья, разложенных агитаторами мужиков с винтовками, которые уже поняли, что за убийство офицеров им ничего не будет.

Дверь купе бесшумно отворилась. На пороге стоял капитан Вонсяцкий. Его бекеш пахнул морозом, лошадиным потом и угольной гарью.

— Депеша шведскому консулу доставлена, Ваше Императорское Величество, — четко доложил он. — Бернадот принял пакет лично. Клялся честь, что через час телеграмма будет на столе у статс-секретаря Циммермана в Берлине.

— Хорошо, — Николай не отрывал взгляда от карты. — Проходи, Вонсяцкий. И позови есаула Гурова из конвоя. Живо.

Через две минуты в кабинете стало тесно. Есаул Терского казачьего войска Гуров — широкоплечий, сутулый горбоносый зверь с изрубленным шашкой лицом и черными, немигающими глазами — остановился у порога. От него пахло ружейной смазкой и запекшейся кровью: это его бойцы полчаса назад выволакивали на снег остатки штабных заговорщиков из псковского гарнизона.

— Слушайте боевую задачу, господа офицеры, — Николай выпрямился. Его голос звучал сухо, как шелест наждачной бумаги. — Вонсяцкий. Вы назначаетесь командиром летучего отряда особого назначения. Гуров — ваш заместитель по боевой части. В вашем распоряжении — полсотни лучших, самых обстрелянных казаков из конвоя, четыре пулемета «Мадсен» с запасом дисков, два ящика ручных гранат Новицкого и десять карабинов с оптическими прицелами.

Гуров хищно повел плечами, газыри на его черкеске тускло звякнули:

— Куда идти, Государь? Кого резать?

— Царское Село, — Николай ткнул карандашом в карту. — Вы отправляетесь немедленно. От вокзала пойдет бронированная дрезина и вспомогательный паровоз с двумя теплушками. Путь на Лугу и Гатчину пока свободен, Морозов держит телеграф и станции в кулаке. Если на станциях попробуют остановить пехотные заслоны или железнодорожники — в переговоры не вступать. Ваша тактика: огонь пулеметов на поражение, прорыв на полных парах. Вы должны быть в Царском к полудню.

Вонсяцкий подался вперед, разглядывая схему железнодорожных путей:

— Ваше Величество, гарнизон Царского Села — это гвардейские стрелки и запасные полки. Если они уже подняли красный фл… то есть, если они примкнули к мятежу, пробиться ко дворцу силой полусотни шашек будет… затруднительно.

— Мне не нужно, чтобы вы штурмовали Царское Село, капитан, — холодно перебил его Николай. — Ваша цель — Александровский дворец. По моим данным, Сводный пехотный полк и охрана дворца пока сохраняют нейтралитет, но они на грани падения. Командир гарнизона полковник Ресин — трус и тряпка, он сдаст дворец первой же толпе пьяных матросов из Петрограда.

Царь посмотрел в глаза сначала Вонсяцкому, потом Гурову. В этом взгляде не было царственной милости. Там был лед.

— Вы войдете во дворец со стороны парка. Никаких церемоний. Вы берете под контроль все входы и выходы. Если кто-то из дворцовой охраны или свитских генералов попробует возражать — арестовывать на месте. Окажут сопротивление — стрелять в голову. С этой секунды вы подчиняетесь только мне.

— А если прибудут эмиссары из Думы или от Петросовета, Государь? — глухо спросил есаул Гуров. Его ладонь привычно легла на роговой черен кинжала. — В Питере сейчас моду взяли — с красными бантами да с мандатами разъезжать. Уговаривать лезут.

— Любого, кто подойдет к воротам Александровского дворца с красным бантом или с бумажкой от Родзянко — стрелять без предупреждения, — отрезал Николай. — Вешать на воротах парка. Пусть висят. Всякий, кто попытается проникнуть во дворец без моего личного приказа, объявляется бешеным псом и подлежит немедленной ликвидации.

Вонсяцкий сглотнул. Капитан разведки повидал немало крови на Галицийских полях, но эта ледяная, хирургическая беспощадность по отношению к столичному бомонду и генералитету пробирала до костей. Прежний царь прощал предателей, плакал над изменой. Этот — предлагал вешать их на чугунных решетках собственного парка.

— Теперь главное, — голос Николая упал до тихого, режущего шепота. — Императрица Александра Федоровна и дети. Они сейчас больны. У детей тяжелая форма кори, высокая температура. Наследник слаб.

Он заметил, как дрогнули ресницы Вонсяцкого, и сделал шаг вплотную к офицеру:

— Вы должны предложить Императрице немедленную эвакуацию в сторону Пскова на вашем поезде. Если врач Боткин скажет, что детей нельзя везти, что они умрут в дороге… — Николай на секунду замолчал. В его памяти всплыли кадры из будущего: сырой подвал, дым от наганов, штыки, добивающие тех, кого сберегли от кори в семнадцатом году. — Если станет выбор между их смертью от лихорадки в вагоне и смертью от рук пьяной петроградской черни — вы завернете детей в овчинные тулупы, погрузите на носилки и вывезете. Силой. Не спрашивая согласия Императрицы.

Гуров шумно выдохнул