Сотня: Казачий крест. Смутное время. Забытый поход - Эльхан Аскеров

прежде не слышал. Даже на своей свадьбе, когда женщины, изрядно выпив, принялись выводить старые напевы. Слов, само собой, он почти не понимал, но мотив и ритм уловил сразу. Было в этой песне что-то такое, что заставляло сердце биться быстрее, а на глаза сами собой наворачивались слёзы. И едва только смолк первый певец, как голос подал следующий.

К удивлению парня, пели все по очереди. Так что когда очередь дошла до самого Матвея, он растерянно покосился на старого кнутобоя и, вздохнув, тихо произнёс:

– Я браты, старых песен не знаю. Не учил меня им никто. Но коль желаете, спою свою. Ту, которую однажды услышал.

– Пой, парень. Что можешь, о чём хочешь, что сердце подсказывает, – громко отозвался Елизар, утирая глаза ладонью. – Пой, казак.

Кивнув, Матвей сделал глубокий вдох и, прикрыв глаза, запел. Чуйка подсказывала, что в этой ситуации лучше всего подойдёт одна баллада, которую он выучил наизусть, только ради её жёсткого, чеканного текста. И теперь она подходила к обстановке больше всего. «Иду на Вы». Выводя мотив, Матвей жалел, что так и не выучился играть ни на гитаре, ни на гармони. Ну не было у него особой тяги к музыке, хотя слушал радио он регулярно.

Но к его огромному удивлению, к середине песни припев вместе с ним выводили все собравшиеся. Более того. Казаки, уловив ритм, отбивали его рукоятями кинжалов о поленья, на которых сидели. Допев, Матвей открыл глаза и настороженно оглядел собравшихся, ожидая выволочки или критики. Но вместо этого над капищем раздался дружный выкрик:

– Любо!

* * *

Спустя три дня после той странной, дикарской тризны на степь навалилась зима. Настоящая. Такая, как её описывают в книгах. С пургой, снегопадом и крепким морозом. Вспомнив, что в этих местах подобная погода – нечто из ряда вон выходящее, Матвей растерянно почесал в затылке и, понимая, что ничего изменить не может, занялся изготовлением снежной горки. В доме жило трое детей, так что подобное развлечение им было в самый раз.

Очищая от снега ворота, парень сгребал его вдоль плетня, наваливая высокую кучу и формируя спуск так, чтобы ребятня, скатываясь, мчалась вдоль забора, не выкатываясь на середину улицы и не оказываясь в воротах. Элементарные правила техники безопасности никто не отменял. Для катания он сколотил ребятам трое салазок и уже через день после начала снегопада малыши с визгом и смехом катались с горки. С улицы они приходили мокрые до исподнего, снег приходилось вытряхивать отовсюду, даже из штанов, а носы и щёки у всех были свекольного цвета.

Но оттащить их от горки было просто невозможно. Очень скоро там же оказалось почти всё малолетнее население станицы. Вопли, визг, крики и смех стояли на улице с утра до позднего вечера. Воспользовавшись тем, что в кузне работы почти не было, Матвей с отцом вычистили весь двор, перетащив весь снег на огород. Благо на морозе снег оставался лёгким и пушистым, так что озимые посадки были укрыты надёжно.

За всеми этими развлечениями незаметно наступило Рождество, которое казаки встретили, как всегда, широко и весело. Только Матвей, помня, что начало этого века ознаменовано множественными потрясениями, иногда, остановившись, замирал, пытаясь в очередной раз проиграть возможную ситуацию, но в итоге снова и снова вынужден был отказаться от этих размышлений. Ни одного рычага для изменения текущей истории у него не было.

Ну кто, скажите на милость, поверит казаку из глухой станицы, который примется утверждать, что впереди страну ждут аж три революции и два проигрыша в войнах? Пусть даже в свете стали модны всякие пророки, медиумы и столовертетили. Доказать свою правоту можно, только назвав какие-то даты, когда в мире случится какое-то серьёзное, знаменательное событие, а вот с этим у него были проблемы.

Ну не занимался он историей всерьёз. Не занимался. Не в той плоскости лежали его интересы. Так что изменить он ничего не мог. Оставалось только сделать всё, чтобы в этой мясорубке не сгинула его семья. Так что, помня о засухах, предшествовавших революции и началу Гражданской войны, он принялся уговаривать отца устроить где-нибудь в стороне от станицы схрон. Погреб, где можно будет сохранить большое количество продуктов.

И лучшим местом для подобного строительства была именно роща, где стояло капище. Припомнив бурелом, окружавший его, парень только мрачно кивал про себя, пытаясь придумать, как можно было бы использовать эти завалы для исключения случайного нахождения схрона. Григорий, выслушав его, задумчиво взъерошил себе чуб и, помолчав, устало проворчал:

– Что ж тебе так неймётся? Неужто ты и вправду думаешь, что такая большая страна разваливаться начнёт? Да ещё кто-то вдруг вздумает на царскую власть руку поднять? Это ж супротив божьей воли пойти, потому как власть та от бога.

– Я, бать, ничего теперь не думаю, – вздохнул Матвей, точно таким же жестом ероша собственный чуб. – Но вот чует моё сердце, что добром это всё не кончится. Ты пойми. Ведь сколь раз уже бывало такое, когда императора убивали, а на его место другого сажали. И что с теми убийцами было?

– Чего? – недоумённо переспросил Григорий. – Казнили их, и вся недолга.

– Кого казнили, а кто и сам после того возле трона обитался, потому как сумел вовремя новому императору потрафить.

– Ох, Матвейка, договоришься ты со своими снами до беды, – укоризненно покачал кузнец головой. – Ну не произноси ты таких речей, богом прошу.

– Так я ж только с тобой, бать. К тому я ж ничего особого не предлагаю. Ну, сделаем мы тот схрон в роще, и пусть стоит. Сложим туда продуктов всяких. Зерна, муки, ещё чего, что хранить долго можно, и пусть лежит. Ошибусь, так и ладно, съедим помаленьку. А нет, так и лихую годину пережить проще будет.

– И как ты себе это видишь? – иронично поинтересовался кузнец. – Это ж не просто землянку выкопать. Это понимать надо, как и где тот погреб рыть и как от него воду отвести, ежели дожди зарядят. А хранить тот же хлеб в чём станешь? В ларях деревянных? Так их полёвки да крысы махом прогрызут. В горшках глиняных, так откель столько горшков взять? А ещё и соседи станут вопросы спрашивать, куда нам тех горшков столько. И чего ты им скажешь? Что тебе сон привиделся?

– Добре. Как скажешь, – вздохнул Матвей, сдаваясь и понимая, что все его предложения разобьются о твердолобое упрямство отца. – Тогда позволь, я хоть ягоды с орехами снова в меду уложу.

– А вот это сколь угодно, – усмехнулся кузнец в ответ. – С того мёду ничего, кроме