Фантастика 2026-158 - Максим Арх

– Очень меня обяжете, Вера Станиславовна, если недолго. Тогда – до вечера. Я вам позвоню, или даже лично заеду, не знаю, как время распределится. Обычно я в ресторане до закрытия нахожусь, а это уже, считай, ночь, поздно. Так что, давайте тогда уже до утра подождем. Вот только...

– Только?

– У меня к вам, Верочка, просьба. Не могу уйти, не услышав своей любимой песни.

– Это какой же?

– Конечно, «За белою рекой». Пожалуйста. Я и гитару принесу. У окна на подставке стояла гитара, Лев Евгеньевич неожиданно резво поднялся, взял инструмент и подал его Вере. – Будьте так добры... Прошу вас!

– Только я не в голосе, – предупредила она.

– Это совсем не важно! И вообще не волнуйтесь, ваш голос для меня всегда звучит чарующе.

– О, благодарю... – Вера была смущена. Обняв гитару, она тронула струны, зазвучали серебряные колокольчики, и она запела: – За белою рекой, дома стоят в снегу...

Тонкой изящной поземкой заскользила, потянулась змейкой мелодия, лаская и обнимая душу. Снова почувствовав присутствие светлой мистики, этой прекрасной жути, Лев Евгеньевич почти перестал дышать. Он застыл, слушая песню с приоткрытым ртом, и с губ его срывались едва заметные облачка пара. Это был миг, когда волшебство в полной мере проявилось в мире.

И ведь где-то на самом деле существовал тот заснеженный край, про который пелось, где речка текла скованная льдом, где дома на берегу распушили хвосты дымов, и где за одиноким неугасимым оконцем в ночи девушка ждала и не могла дождаться суженного, запропавшего в той холодной темной пустыне.

Вообще, суженный не то чтобы запропал, он застрял на другом берегу реки и никак не мог через нее перебраться. Казалось бы, рукой подать, но нет, только казалось. Более того, он и к берегу не мог подойти, потому что там, вдоль самого среза воды, пусть и скрытого льдом, расхаживал огромный Мамонт.

Ужасный Мамонт.

Зверь разгуливал по берегу, огромный, поросший длинной темно-рыжей, почти черной дикой шерстью. Он был таким большим, что казался ожившей горой, поросшей редким лесом. Завидя Сергея издали, едва тот пытался пробраться на берег, Мамонт бросался на него, он топал столпообразными ногами, взбивая целые облака снега, он грозно трубил и длинными изогнутыми бивнями взрывал землю так яростно, что черные мерзлые комья разлетались во все стороны, как вулканические бомбы. Его толстый хобот свисал до самой земли, болтался между ног, путался. А в эти маленькие злые, горящие инфернальным огнем, глазки лучше было не смотреть, потому что сразу становилось не по себе.

Ужасно! Ужасно!

Мамонт, думал Сергей, здесь? Я сплю? Откуда он взялся? Что ему нужно? Почему он на него бросается? Может, он голодный? Так отчего же не уходит туда, где тепло и есть живая растительность? Что держит его здесь? Я, вообще, тут причем?

Ему приходилось держаться от берега подальше, чтобы не видеть страшного Мамонта с его ужасно неприличным хоботом. Почему-то именно хобот вызывал у него особое омерзение. Неприятная, непонятная ассоциация. Ему приходилось прятаться на дальней опушке леса, что упиралась в заснеженные пойменные луга, по которым метался зверь, он зарывался там в снег, как медведь в берлогу, и начинал думать. Больше ведь ничего ему не оставалось – только думать, вспоминать. Было холодно, но этот уровень температуры он как-то мог еще вынести, холодней же в логове не становилось, и это был единственный положительный момент в его обстоятельствах.

Еще он не мог понять, откуда бралась, как доходила до него эта чарующая тоскливая мелодия. Снега кругом, пустыня – откуда? И это было куда занимательней и важней для него, чем Мамонт с его бивнями. Если раньше, когда подобное случалось, он слышал мелодию в исполнении флейты, теперь она звучала на скрипке, но, никаких сомнений, это была та же самая мелодия. Слыша ее, он сразу проникался пониманием: его девушка в беде, ее нужно спасать. Он должен поспешить ей на помощь! Не опоздать бы! Давно уже он должен лететь ей на помощь.

Осталось понять, или придумать, как ему перехитрить Мамонта.

Но даже не это...

И еще неплохо бы вспомнить, кто его девушка? Господи! Это ужасно! Лицо ее он помнил, и аромат ее губ помнил, но все остальное почему-то было стерто из его памяти.

Туман, туман... Зачем? Почему?

Тогда уж придется вспомнить и самого себя. А то даже в имени он не уверен. Кто он, что, почему здесь? Как попал сюда и сможет ли вернуться обратно?

Стоп! А обратно, это куда? Туда, где девушка ждет его на дальнем берегу?

Круг замкнулся.

Похоже, он просто спит, не в силах проснуться. И видит сны. Про девушку.

Или он пьян, никак не может проспаться, и ему мерещатся кошмары.

Например, Мамонт с красными глазами.

Мастер снов и Мастер холода взяли его в оборот.

Нет, он все-таки пьян, пьян...

И, пьяный, спит…

Глава 15. Предопределенность встреч и расставаний

Никто в городе В* не ведал, что Гектор Александрович Кумбарский внук того самого легендарного Кумбари, купца и благотворителя, по имени которого назван целый городской район. Тут допускали скорей обратное, – те, кто успевал мимолетно задуматься – что скорей городская топонимика бросила свой отсвет на фамилию Гектора. Как обычно это бывает, история давным-давно отделилась от реального человека, превратилась в напитанную памятью о нем легенду и стала жить своей жизнью.

Внешнее сходство между дедом и внуком, какие-то общие семейные черты пытливый исследователь, конечно, мог бы определить. Другое дело, что исследователя такого не находилось.

Да и то, кто теперь мог бы вспомнить и рассказать про него? Из родных в живых никого уже не было, старых учителей разметали ветры прошедших лет, друзей детства тоже не осталось. А те, что были когда-то, ничего толком про эту грань его биографии не знали.

Вот и получалось, что Гектор – просто еще одна вышедшая в тираж знаменитость: ничего интересного. Мало ли их, знаменитостей, живущих прошлым и в прошлом, спустившихся с небес и погрязших в трясине обыденности? Масса. Погасшие звезды, такой же грунт истории, как и самые обычные люди. Немногим из них удается оставить после себя в гумусе цивилизации некое зерно, из которого могло бы вырасти хотя бы хилое древо памяти о них. О, нет, гумус остается гумусом, прильнуть к нему, кстати, тоже вполне достойный итог жизни. Закономерный. Память у человечества слишком коротка,