Фантастика 2026-158 - Максим Арх

– Конечно, конечно! Благодарю!

Заваривая чай, Вера испытывала все то же радостное возбуждение, и с некоторым испугом и удивлением теперь к себе прислушивалась. В чем дело? – спрашивала она себя. В чем дело?

А дело было в том, что как на мужчину рядом с собой, она на Перегожина никогда не смотрела. То есть, как партнера не оценивала и не рассматривала. По крайней мере, так она думала, или так говорила себе. Но правда заключалась в том, что оценивала она с таких позиций всех мужчин, которые оказывались в пределах досягаемости. И это следовало признать. А что делать? Пусть она еще вполне хороша собой, на самом же деле вплотную подошла к тому рубежу, когда каждый выпавший и не использованный ей шанс на личное счастье может оказаться последним. А каким ей видится личное счастье? Да вот как раз таким. Чтобы приличный человек был рядом, кто бы ее оберегал и о ней заботился. В этом смысле Лев Евгеньевич именно тот человек, который ей нужен. Даже с его лысиной. Она просто думала... Она просто не думала, что...

А любовь? – спросила она, решив, видимо, этим вопросом поставить себя в тупик.

Любовь, вообще говоря, бывает двух типов. Первая вспыхивает, как сухой хворост на ветру. И пошла, и пошла! Миг – и ничего не остается, только пепел. В такой любви больше страсти, с ней невозможно совладать, она неуправляема. Такая любовь дается в основном молодым, чтобы обжечься и закалиться в ее пламени.

Но есть и другая любовь. Она подобна горящему подспудно торфянику. Внешне она может быть незаметна, или даже похожа на нечто другое. Какой-то внутренний жар от непонятно где расположенного очага, тянет едва заметным дымком, не дающим дышать, от которого кружится голова. Это тоже стихия, и ей трудно управлять, почти невозможно. Поэтому, если запереть ее в глухом объеме, не дать выхода, не утолить ее голода необходимым питанием, или, наоборот, не обмануть, не притушить немедленно каким-то количеством инертной влаги – произойдет взрыв, и мало никому не покажется. Вселенная укутается клубами едкого дыма, земля уйдет из-под ног на больших площадях, провалится, открыв неистощимое и неутолимое исподнее пламя, в котором сгорят все без разбору, виновные и безвинные, кто замешкался и не успел отбежать подальше. Такая любовь дается людям в более зрелом возрасте, кому в награду, кому – в наказание.

По сути, стихия любви остается той же в обоих случаях, только в зависимости от условий проявляет себя по-разному. Кому от этого легче?

Вера, насколько она себя понимала, могла вспыхнуть неистово и сгореть в одночасье, но могла и гореть тихо, долго и неутомимо. Возраст позволял ей одно, но и открывал возможность и прелесть другого. Она была готова ко всему. Но у нее были два условия. Первое, если уж сгорать, то, как птица Феникс, возрождаясь, всякий раз молодой и красивой. И, во-вторых, что бы ни происходило с ней, это никоим образом не должно было вредить Никите, а, наоборот, шло ему во благо.

Конечно, она рассчитывала на итоговую по жизни награду, потому что не знала за собой ничего такого, за что ее следовало бы казнить. Исходя из всего, что было о нем известно, Евгений Перегожин мог стать ее наградой, ее выигрышным призом, и он подходил на эту роль идеально. Тем более что и с Никитой они сразу нашли общий язык. Правда, пока все было непонятно. Она ведь думала, что Лев Евгеньевич неравнодушен к прекрасной и молодой Тамаре, он оказывал ей всякие знаки внимания, и все такое. А тут получается... Странно получается. А не возжелал ли Лев Евгеньевич получить их обоих? С них, мужиков, станется. Впрочем, она лично, ой, не против такого эксперимента, но вот Тамара... С этим надо разобраться!

Вера подала чай в чашках из сервиза от Дулевского завода. Нарядный, тонкий, звонкий фарфор – наилучшим образом передавал настроение весеннего дня и ее, хозяйки, настроение.

– Какая красота, – откликнулся на ее мысли Перегожин, рассматривая чашку. – Очень необычный узор.

– Называется: «Тюльпан Розовая птица», – сообщила Вера. – Такие крупные цветы на золотом поле, мне очень нравится. Действительно, необычный орнамент. Но мне думается, что у вас дома имеется посуда и получше. Изысканней.

– С чего вы это взяли? – удивился Перегожин.

– А разве нет? Мне кажется, что вы из очень непростой семьи.

– Как раз нет! Все с точностью до наоборот, я из самой простой и обычной семьи.

– Правда? Кто ваши родители?

– Мама была врачом, а отца я не помню, он умер очень рано. Во всяком случае, мне было сказано, что он умер. Меня воспитывал отчим, он был тренер по лыжам, Самуил Перегожин его звали. Прекрасный был человек! Я ему многим обязан. Так что, если судить по теперешнему моему состоянию, и положению, я – выскочка! – сказал Перегожин, смеясь. И добавил: – В хорошем смысле слова.

– Неужели тут есть хороший смысл? – удивилась Вера.

– Конечно! – воскликнул ресторатор и, глядя ей в глаза, своим взглядом немного исподлобья, добавил. – Ну, или, по другому, можно назвать меня человеком, который сам себя сделал.

– Вот это мне больше нравится, – согласилась Вера. – Выскочка – звучит как-то не очень.

– Опять же, как посмотреть. Если судьба не предполагала для тебя никаких преференций, и не приготовила тебе места на верхней палубе, а ты взял и каким-то образом туда пробрался, причем не в качестве прислуги, а как равноправный член общества, ты, конечно, выскочка. Потому что, тебя не ждали, а ты взял и выскочил. Только такой выскочка, на мой взгляд, заслуживает уважения. – Перегожин снова засмеялся, несколько смущенно на этот раз. – Вот видите, я сам себе панегирик исполнил.

– Сам себя не похвалишь, никто не похвалит.

– Точно так.

– Угощайтесь печеньем. Песочное, свежее.

– О, спасибо...

Наклонясь к столу, Лев Евгеньевич откусил кусочек печенья, остальное положил на край блюдца. Пожевал, выставив вперед челюсть, покивал, соглашаясь, что печенье свежее, запил его глотком чая.

– Очень вкусно, – выразил впечатление словами. А потом добавил. – Я куплю вам тюльпанов, когда они появятся, живые.

– Лучше нарциссов, – откликнулась Вера. – Люблю нарциссы.

– И тюльпанов, и нарциссов. Каких только цветов пожелаете, подарю вам. Все будут ваши!

– Послушайте, Евгений... Но почему все-таки мне? Я, конечно, вам многим обязана, но...