Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3 - Жоубао Бучи Жоу

class="p1">Видимо, всегда так бывает. Люди готовы рыдать от умиления, если закоренелый злодей разок совершит хороший поступок, но если добродетельный человек хоть раз оступится, они тотчас вцепляются в него мертвой хваткой.

В прошлой жизни Тасянь-цзюнь убил огромное количество людей, а в один из дней ему что-то ударило в голову, и он вдруг преподнес каждому из великих мастеров храма Убэй по десять тысяч лянов золотом. Все тут же начали наперебой его расхваливать, говорить, мол, глядите, Тасянь-цзюнь «оставил нож мясника и тотчас стал буддой», раскаялся, встал на праведный путь. Тогда в глазах народа ужасный Владыка, попирающий бессмертных, всего из-за одного пустякового хорошего поступка начал испускать ослепительное, едва ли не божественное сияние.

Ну а Чу Ваньнин? Чу Ваньнин был уважаемым наставником, чья добродетель не подлежала сомнению, был самым человеколюбивым и великодушным из бессмертных мастеров Поднебесной. И именно поэтому из-за малейшей ошибки люди тут же начинали высказывать о нем злые предположения.

Сколько раз такое уже случалось?

Когда Чу Ваньнин действовал жестко и решительно, его упрекали в излишней холодности; когда же он проявлял мягкость, кто-нибудь обязательно начинал подозревать его в трусости.

Как-то раз во время своих странствий Мо Жань услышал, как люди обсуждали тот самый случай с землевладельцем Чэнем из Цайде. Тогда собеседники пришли к выводу, что Чу Ваньнин просто хотел привлечь к себе всеобщее внимание, поэтому и посмел отстегать обычного человека, да к тому же своего нанимателя…

– Просто-напросто бессовестный чурбан! Сами посмотрите: разве у нормального человека может совсем не быть друзей? Этот Чу Ваньнин еще в пятнадцатилетнем возрасте рассорился со своим наставником, великим мастером Хуайцзуем, и с тех пор всегда был один как перст. Поднебесная огромна, но разве в ней найдется хоть кто-нибудь, кто бы пожелал стать ему другом?

– Точно, и даже если землевладелец Чэнь действительно поступил плохо, он все равно был заказчиком, а Чу Ваньнин взял и так жестоко его отделал, не подумав ни о репутации своей школы, ни о правилах, которые обычно соблюдают все совершенствующиеся. Думается мне, чересчур долгое одиночество извратило его душу.

Извратило душу? Да у кого тут что извратило?!

Неужели всего, чем пожертвовал этот человек, до сих пор недостаточно?

Неужели вам действительно нужно высосать всю его кровь, пережевать плоть и раскрошить даже кости, чтобы он наконец стал для вас хорошим, правильным, в полной мере достойным звания уважаемого наставника Чу?

Мо Жань продолжал стоять у него за спиной, держа ладони на его ушах. Чу Ваньнин был довольно высоким, но, когда он стоял рядом с учеником, его макушка доставала тому лишь до подбородка. Чу Ваньнин не был ни хрупким, ни слабым, но Мо Жань, взглянув на него, внезапно ощутил острую жалость, а сразу после – бесконечную любовь и нежность.

Еще никогда прежде Мо Жань не испытывал настолько сильного желания стать для этого человека опорой. Просто поддержать его, подарить ему немного тепла посреди этого холодного и жестокого мира, и ничего больше.

Чу Ваньнин же, в отличие от Мо Жаня, давно привык к этим необдуманным, полным оскорбительных сомнений речам и фразам в духе «а вот будь я на его месте, я бы уж точно сделал вот так и вот эдак», поэтому его лицо выражало лишь полное безразличие.

Воспоминание о событиях на озере Цзиньчэн осыпалось осколками и стало складываться в новую картинку. Чу Ваньнин отвел глаза, и его взгляд упал на фигуру Наньгун Сы.

Тот по-прежнему стоял на коленях к нему спиной, даже не пытаясь подняться.

Чу Ваньнин едва слышно вздохнул.

Пусть он никогда не звал Наньгун Сы своим учеником, но всегда ощущал себя его учителем. Если бы это было возможно, ему бы очень хотелось, чтобы Наньгун Сы всю жизнь так и думал, будто Жун Янь погибла из-за несчастного случая во время схватки с демоном. Его надежды, однако, не оправдались. Спустя столько лет огонь все же добрался до бумажного листка и сжег его дотла.

Силуэт стоящего на коленях Наньгун Сы в глазах Чу Ваньнина вдруг наложился на фигуру маленького мальчика из его воспоминаний, который тоже стоял на коленях, только в погребальном зале, у гроба своей матери.

Мальчик неуклюже пытался зачитывать по памяти «Беззаботное скитание», но текст помнил очень плохо, поэтому получалось нескладно и бессвязно. Утирая слезы, он медленно повторял вслух то, что сумел заучить, чтобы матушка послушала.

– «В Северном океане обитает рыба, зовут ее Кунь. Рыба эта так велика, что в длину достигает неведомо сколько ли. Она может обернуться птицей, и ту птицу зовут Пэн… – запинаясь, зачитывал мальчик, и всякий раз, когда он прерывался, на его юном личике отражалось безутешное горе, какого не должен знать такой маленький ребенок. – Да если бы целый свет… его хвалил… он все равно бы не загордился, и если бы весь свет… принялся его бранить… он бы не счел себя… опозоренным… Он понимал… Он понимал, что такое различие между внутренним и внешним, знал, где…»

Тонкий детский голосок вдруг оборвался: мальчик не помнил, что было дальше. Его маленькое тельце задрожало, будто ивовая веточка на ветру. Он не выдержал и, закрыв лицо руками, залился горькими слезами.

– Мама… Я так виноват, Сы-эр очень виноват… Проснись, ладно? Мама… Я больше не буду баловаться, ты только проснись и еще поучи меня, хорошо?

Позднее Наньгун Сы принялся переписывать текст «Беззаботного скитания» на каждом утреннем уроке. Оно сопровождало его всю жизнь, с самых юных лет и до времени, когда он стал молодым господином школы Жуфэн.

Госпожа Жун ушла из жизни и не могла больше его учить; вскоре после этого, не оглядываясь, ушел из школы и Чу Ваньнин.

Наньгун Сы так и не попросился ни к кому в ученики, жил, полагаясь лишь на ветхий залатанный колчан да на ту матушкину фразу: «Алчность, ненависть, ложь, убийство, распутство, воровство и посягательство на чужое – вот семь вещей, которые недопустимы для благородного мужа школы Жуфэн». И в конце концов даже в стенах этой первой во всей Поднебесной духовной школы, где за улыбчивой маской не разглядеть истинную суть, ему удалось вырасти прямой противоположностью своего отца – честным и благородным человеком, настоящим героем.

Теперь иллюзия показывала события, произошедшие почти через пятнадцать лет после смерти госпожи Жун.

Когда осколки воспоминаний вновь собрались вместе, зрители увидели внутренние покои Наньгун Лю. Стояло полнолуние. Судя по тому, что Наньгун Лю скрючился на прохладной летней циновке, а рядом лежала «бамбуковая жена»[65], на дворе было лето; однако Наньгун Лю