Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор

экскурсию Лапочку, и однажды расстроил Лали и Пукпука, публично и громко соблазнив её в горшке ифк. Кроме того, он проводил много времени в том же самом горшке, играя со своей мышкой с кошачьей мятой, катаясь по ней, и в конце концов завершил всё её уничтожением.

Шли недели, а планы Папы Шиммельхорна нисколько не продвинулись. Однако в горшке проросло несколько семян кошачьей мяты, которые дали обильные всходы, в результате чего на свет появились растения, сильно отличающиеся от земной кошачьей мяты, но столь же эротически возбуждающие Густава-Адольфа. Их цветы, вместо того чтобы быть синими и маленькими, оказались большими и фиолетовыми, а листья зелёными и хрустящими. Папа Шиммельхорн стал их пощипывать; так же поступали Пукпук и Лали. Маленькие корабельные коты, проявляя несвойственную им дерзость, начали делать попытки добраться до них, стараясь при этом ускользнуть от бдительного взгляда Густава-Адольфа. И вся команда ифк-отделения сговорилась не сообщать о них офицерам, которые не замечали их в неаккуратной маскировке из местного бурьяна.

Тем временем мать-императрица ежедневно проводила приёмы, потчуя больших женщин причудливыми рассказами о своём правлении на Земле, выслушивая их горести и проблемы и разглядывая бесчисленные фотографии их планеты, большинство из которых, как она призналась себе, напоминали худшие трущобы южной Калифорнии, заброшенные в засушливый центр западного Техаса. Если бы не всё ещё опьяняющий вкус абсолютной власти, ей было бы ужасно скучно. Она и в самом деле начинала скучать по уютным сплетням своих еженедельных кофейных посиделок с миссис Хундхаммер и другими подругами, по их сочувствию, когда она рассказывала о многочисленных проступках Папы Шиммельхорна, и её собственных редких триумфах, когда ей удавалось пресечь одну из его авантюр на корню. Из сентиментальности она начала улучшать качество ежедневного «собачьего пакета», даже взяв на себя труд научить одного из бетельгусских офицеров, как готовить его любимый венский шницель.

Постепенно, по мере улучшения его рациона и в благоприятной атмосфере ифк-отделения, страхи Папы Шиммельхорна отступили. Он начал философски относиться к своей неспособности манипулировать ифк. Его природная жизнерадостность вернулась. Он пел, орудуя шваброй и метлой. Он шутил с Пукпуком, когда они жевали кошачью мяту. И вот однажды он предказуемо заметил, что Лали очень, очень отличается от своих сестёр.

Осознание пришло к нему внезапно.

«Готт ин химмель! — воскликнул он про себя. Она как моя маленькая Пруденс, только ф тфа раза больше. Мошет быть, ф постели она тоше ф тфа раза лофчее?»

Он чуть не выронил метлу. Затем, почти мгновенно, видение плетёной корзины и ветеринара прогнало эту мысль, и он снова погрузился в уныние. Автоматически он сорвал веточку мутировавшей кошачьей мяты, сунул её в рот, и вскоре видение хоть и не исчезло совсем, но стало терять свою силу. Когда он снова взялся за метлу, вероятность того, что Мама Шиммельхорн подвергнет его такой участи, стала казаться всё более и более отдалённой, а роскошные изгибы Лали всё более заманчивыми. В течение нескольких часов борьба между предвкушением и предчувствием продолжала терзать его, но предвкушение, подкреплённое периодическими пощипываниями листьев мутировавшего котовника, в конце концов возобладало.

Прежде чем боцманы увели его с дежурства, Папа Шиммельхорн что-то сладко прошептал Лали на ухо, по меньшей мере дважды приглашающе ущипнул и похлопал её аппетитную круглую попу, и позволил себе ещё одну-две мелкие вольности. Лали, чья культурная среда не включала в себя огромных, бородатых, агрессивных мужчин, кокетливо взвизгивала и каждый раз убегала за горшок с ифк, но было очевидно, что его ухаживания не вызвали активного возмущения. Её пульс и дыхание явно участились, а температура определённо повысилась.

Почувствовав себя почти как прежде, Папа Шиммельхорн постарался особенно позаботиться о том, чтобы быть более чем обычно покорным матери-императрице во время выдачи пайка, и, готовясь ко сну, пожевал несколько вкусных листьев кошачьей мяты. Его сны, когда он наконец заснул, сделали бы честь гораздо более молодому человеку, находящемуся в куда более безопасной обстановке — до такой степени, что бедный Туптуп несколько раз просыпался в тревоге, думая, что ужасный новый командир ворвалась к нему в спальню, чтобы лишить его невинности.

На следующее утро он возобновил свою новую кампанию, действуя тактично и деликатно, чтобы не напугать молодую леди. Он чувствовал лишь незначительные приступы своего прежнего страха, и они неизменно рассеивались листочком-другим котовника.

— Чюдесно! — говорил он Густаву-Адольфу в таких случаях. — Как шаль, что у нас нет такого на Земле для бедного старого Хайнриха!

Однако Папа был слишком поглощён своими замыслами, чтобы хотя бы заподозрить всю мощь того, что он нечаянно создал.

Прошла почти неделя, прежде чем Папа смог поцеловать Лали со всем мастерством и страстью, которых она заслуживала; и ещё десять дней, прежде чем он сумел заманить её в укромный уголок, куда он предусмотрительно протащил контрабандой матрас. Он назначил свидание на обеденное время, когда Пукпук всегда уходил в столовую экипажа, угостил её суперкошачьей мятой, галантно поклонился, приглашая в своё убежище, и...

И когда события произошли, они произошли все сразу.

В течение довольно долгого времени он воспринимал Пукпука лишь как незначительную помеху на заднем плане и совершенно не замечал очевидных признаков ревности, которые проявлял его маленький спутник, или той свирепости, с которой тот грыз свою кошачью мяту и хмурил рыжие брови. Он также не знал, что Лали совершила ошибку, дразня мужа своим новым завоеванием, и что вследствие этого Пукпук, вместо того чтобы пойти в столовую, прямиком направился в зал аудиенций матери-императрицы, проглотив свою гордость и прихватив по пути Туптупа, чтобы тот помог ему пройти мимо окружающих её офицеров. Они вошли в удивительно благоприятный момент. Мама Шиммельхорн со своего трона безмятежно улыбалась капитану и её офицерам, которые почти подпрыгивали от восторга пребывания рядом с ней. На коленях она держала Лапочку, которую капитан только что туда посадила, возвестив об ошеломляющем событии, которое только что произошло.

— О, спасибо! Спасибо, ваша сладострастность! Вы решили нашу проблему — по крайней мере, её часть. Посмотрите на дорогую Лапочку! О, ваша восхитительность, она... она собирается родить котят!

Мама Шиммельхорн приняла эту новость спокойно.

— Дома такое слючается сплошь унд рядом, — сказала она им, — но здесь фсё по-другому. — Ну... — она снисходительно улыбнулась, — фероятно, это был Густав-Адольф, непослюшный малшик! Чёрно-белая кошечка Митци Хундхаммер фсегда приносит от него шестерых, а один раз семерых. Он такой большой и сильный!

В этот момент Туптуп что-то шепнул капитану на ухо; и капитан, выглядя ужасно потрясённой, отвела Пукпука в сторону