Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор

мать-императрицу обрушился град подарков и почестей, главным из которых была большая картина маслом с изображением скромного маленького человека без одежды, выходящего из морской раковины на берегу. (Эту картину Мама Шиммельхорн подарила Армии спасения вскоре после своего возвращения, и она оказалась над входом в мужскую уборную в гей-баре недалеко от Пенсильвания-авеню.) В рамках беспрецедентной публичной церемонии Лали и Пукпук сочетались браком, и Лали была официально объявлена полноценной взрослой женщиной.

Затем Пукпук, Папа Шиммельхорн и Густав-Адольф были выставлены на три дня в витрине шикарного магазина мужей мадам Ипилу, что сильно расстроило беднягу Туптупа. Пукпук изо всех сил старался успокоить своего великого благодетеля, говоря ему, что мать-императрица определённо сказала капитану, что не собирается подвергать его операции, но Папа Шиммельхорн не чувствовал себя спокойным, пока на третий день она сама не сообщила ему, что если он пообещает быть паинькой, то сможет вернуться на Землю целым и невредимым.

И Папа Шиммельхорн действительно вёл себя очень хорошо. Он полностью игнорировал тех немногих хорошеньких кисок, которые изредка показывались в бурлящих толпах огромных женщин и тоскующих маленьких мужчин, прибывших со всего мира, чтобы поглазеть на него. Он сохранял суровое выражение лица и только что не бил себя по рукам, когда Лали привели на встречу с её новым женихом. Но после наступления ночи, когда мадам Ипилу лично задёргивала занавески, и после того как они с Пукпуком съедали свой ужин, состоявший не из креветочной каши, а из настоящей женской еды — на чём великодушно настояла мать-императрица — он признался, что даже самые мучительные переживания не смогли по-настоящему подавить его дух.

— Ты послюшай, йуноша, — говорил он Пукпуку, когда они жевали в темноте свою хрустящую кошачью мяту. — Ишшо ничего не кончилось. Когда йа фернусь на Землю, ты делай фсё, как я скажу, унд ешь дер котофник, унд мошет быть, дай немного сфоей Лали. Но ты долшен сохранить семена унд посадить их пофсюду. Для Бетельгуся ты долшен стать дер Чонни Котофниксеменем. Пройдёт несколько недель, унд фсё начнёт меняться, унд фозмошно когда-нибудь даше у Туптупа фырасут фолосы на дер груди. Но ты будь осторошен. Когда большие дамы узнают, что происходит на самом деле, унд что мушшины снофа станоятся мушшинами, они, фероятно, постараются сделать кошачью мяту — как это сказать? — по подписке, так что ты получишь её только тогда, когда они захотят ребёнка. Унд этим способом никто не получит никакого удофольстфия.

Затем он и Пукпук хохотали до упаду при мысли о своей подрывной деятельности и о революции, которую она вызовет.

Спустя четыре дня мать-императрица обнаружила, что ей надоел нескончаемый круговорот скучных развлечений. К пятому дню она решила, что сойдёт с ума, если ей придётся посетить ещё одну шумную вечеринку, где маленькие мужчины вытворяли озорные вещи, которые напоминали ей лето, проведённое ею в качестве управительницы в школе для более или менее неблагополучных сорванцов. На шестой день она объявила о своём непреклонном намерении немедленно вернуться домой, и это, разумеется, означало, что ей придётся пережить ещё один банкет (на котором она со всеми наилучшими пожеланиями преподнесла матери-президенту самые совершенные в мире часы с кукушкой). А на седьмой день она и её свита вновь взошли на борт «Вильвилькуз Снар Туль Т’т».

Обратный путь занял меньше половины времени, чем путь туда. Ифк достигли почти невероятного ускорения, чему, возможно, способствовал тот факт, что каждый из их горшков теперь пышно зарос мутировавшей кошачьей мятой. Лали и Пукпук по-прежнему отвечали за них, причём Лали было присвоено совершенно новое звание главного инженера, предложенное матерью-императрицей в качестве награды за её приближающиеся роды; а Папе Шиммельхорну, хотя его перемещения оставались строго ограничены пределами своей каюты, разрешалось принимать счастливую пару под надлежащим наблюдением.

Наконец настал день, когда боцманы принесли ему его рубашку, брюки и куртку и приказали надеть их. Корабль завис прямо над центром Нью-Хейвена, и по приказу капитана был подготовлен челнок, а не захватывающая сеть. Прощания и благодарности были горячими и искренними, и мать-императрица получила множество приглашений снова посетить Бетельгусь.

— Ф следующий раз, когда у фас будут проблемы с маленькими мушшинами, не просите помощи у Мамы! — заявила она, размахивая зонтиком, когда выходила через люк. — Один раз — это уше слишком много!

Челнок быстро спустился. Он высадил их всего в полуквартале от их резиденции, и Мама Шиммельхорн даже не помахала, когда он взлетел.

— Никогда снофа! — заявила она, подталкивая мужа концом зонта. — Хфатит с меня протифных обезьянстфий с голыми женшшинами!

Папа Шиммельхорн заверил её, что полностью с ней согласен, и послушно последовал за ней в дверь с Густавом-Адольфом.

Потрясённый всем пережитым, он не покидал дома целых три недели, за исключением выходов на работу к Генриху Людезингу и по воскресеньям на богослужения в церкви пастора Хундхаммера. Всё свободное время он проводил в своей мастерской, конструируя детали для антигравитационного устройства, которым собирался оборудовать свой «Стэнли Стимер».

Никто не верил им, когда они рассказывали о своих приключениях — никто, кроме Вилли Фледермауса, который был слишком мал, чтобы брать его в расчёт. Даже Генрих Людезинг не принял всерьёз эту историю, когда ему вручили процветающий росток мутировавшей кошачьей мяты в горшке и сказали, что это универсальное средство для восстановления стержня в карандаше.

Однако постепенно болезненное прошлое отступило, и жизненные соки в огромном теле Папы Шиммельхорна вновь заструились с прежней силой, пока однажды вечером, жуя кошачью мяту, он снова не подумал о мисс Пилигрим.

— Ах! — вздохнул он. — Моя хорошенькая маленькая кошечка. Надо бы как-нибудь нафестить её унд назначить маленькое сфидание.

Лучшего времени, чем сейчас, и быть не могло. Он осторожно открыл хорошо смазанную гаражную дверь. Наверху всё было тихо. Он на цыпочках двинулся к выходу.

И тут по улице промчался ярко-алый «Стингрей», из выхлопной трубы которого раздавался громкий мужественный рёв. За рулём сидел преобразившийся Генрих Людезинг, одной рукой обнимавший мисс Пруденс Пилигрим, которая прижималась к нему.

В этот момент Мама Шиммельхорн беззвучно, подошла сзади к мужу. Она жестоко схватила его за ухо. Её зонт ткнул его в рёбра.

— Так! — прошипела она. — Грязный старикашка! Куда это ты собрался?

— Думаю, что никуда, — кротко ответил Папа Шиммельхорн, глядя вслед исчезающему красному «Стингрею».

— Ладно, дафай обратно! — приказала она, напоследок взмахнув зонтиком, и он послушно последовал за ней.

Но, возвращаясь, Папа лукаво подмигнул Густаву-Адольфу.

— Ты только подошди, пока