Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор

и выслушала его историю. Она долго совещалась со своими старшими офицерами. Мама Шиммельхорн, поняв, что их праздничное настроение что-то разрушило, вопросительно посмотрела на них сверху. Затем капитан, униженно, запинаясь и рассыпаясь в извинениях, рассказала ей, что произошло.

Будучи уверенной, что её муж находится на дежурстве с самой непривлекательной женщиной на корабле и что кроме того его постоянно сопровождает драчливый Пукпук, она никогда не думала подвергать сомнению это назначение; и, конечно, любой визит матери-императрицы в ифк-отделение был бы немыслим. Теперь же она внезапно снова почувствовала себя преданной. Гнев смёл её тоску по дому и сентиментальную снисходительность к мужу. Она встала, сбросив с колен Лапочку, которая с испуганным мяуканьем убежала. Никогда прежде, даже при её первом появлении в сети-ловушке, капитан и офицеры не видели столь внушительного зрелища. Она подняла свой чёрный зонтик, как саблю.

— Показыфайте дер дорогу! — приказала она.

Ей немедленно повиновались. Процессия молча вышла в коридор. Молча, она спускалась по одному трапу за другим. У двери в ифк-отделение она отпихнула свой эскорт и вошла.

Ни Папа Шиммельхорн, ни Лали даже не заметили, что она здесь, пока остриё её зонтика не ткнуло его в рёбра.

— Фон из чулана! — раздался её ужасный голос. — Опять другая голая женшшина! Фстафай!

Пока бедная Лали визжала от страха, а он изо всех сил старался выпутаться, зонтик продолжал свои злые тычки.

— Опусти юпку! — скомандовала Мама Шиммельхорн. — Грязный старикашка, тебе долшно быть стыдно! — Она впервые по-настоящему разглядела Лали. — Фот как! Даше на Бетельгусе есть милые кошечки! Ну, на сей раз мы это испрафим!

Сделав последний тычок, она отступила, жестом приказала боцманам взять дело в свои руки и величественно вышла из комнаты. Боцманы, которым помогали их офицеры, с готовностью приступили к своим обязанностям; и Папу Шиммельхорна, бесцеремонно и бесславно, потащили на суд.

Судилище было скорым и безжалостным. Никогда в истории бетельгусской цивилизации, объяснила капитан, не совершалось столь гнусного преступления. Только во время обряда дзимдзиг мужчинам разрешалось делать вид, что они проявляют любовную инициативу. Так повелось с тех пор, как их законодательница, прекрасная мадам мать-президент Йилил Хух — та, которая первой приготовила креветочную кашу — показала мужчинам их надлежащее место в мироздании триста лет назад. А носитель кота императрицы усугубил своё преступление нападением на Лали, которая на самом деле была не более чем умственно отсталым ребёнком.

При этих словах мать-императрица фыркнула, но перебивать не стала.

Капитан сделала драматическую паузу. Она объяснила, что никогда не будет столь самонадеянна, чтобы рекомендовать надлежащее наказание. Однако, заявила она, если кто-либо из их собственных мужчин хотя бы задумается о подобном деянии, она немедленно, в качестве меры предосторожности, переделает его.

Знание Папой Шиммельхорном языка господствующего пола всё ещё было несовершенным, но это он понял. Он ужасно заревел. Он извивался и бился в могучей хватке боцмана. Он опустился на колени и молил о пощаде, несвязно и истерично пытаясь придумать веские аргументы. «Что скашет пастор Хундхаммер о таком фарфарстве?» — кричал он. И только подумайте, как все её друзья будут хихикать, потому что её муж теперь толстый, ленивый и...

Мама Шиммельхорн не обратила на это никакого внимания. Улыбаясь жестокой и расчётливой улыбкой, она подняла два пальца в жесте ножниц и сказала:

— Шшёлк!

— Нам не нужно ждать, пока мы доберёмся домой, ваша славность, — сказала капитан. — Моя фельдшер делала это много раз на котах, и я уверена, что она прекрасно справится. Отведём его туда прямо сейчас?

Мать-императрица, казалось, размышляла, пока её муж, всё ещё стоя на коленях, плакал и умолял. Наконец, прищурив глаза, она вынесла свой вердикт.

— Найн, — заявила она. — Пока мы застафим его подошдать. Он никуда не денется. Мы дершим его за... — Она прервалась с леденящим смехом. — Ф любом слючае, у меня для него есть другое наказание... Прекрати орать! — приказала она Папе Шиммельхорну. — Иначе йа стукну тебя парасолей!

Боцманы дали ему подзатыльник, и он утих.

— Позше мы отфедём тебя на переделку, — пообещала она ему. — Но сначала мы долшны кое-что сделать для больших бетельгусских женшшин, что были добры ко мне, унд у которых есть проблемы...

Затем она кратко изложила их случай, повторяя самые важные моменты, чтобы убедиться, что он понял, и сообщила, что хотя она сама не решила проблему бетельгусского бесплодия, но её Густав-Адольф это сделал.

— И поэтому, — объявила она торжествующе, — йа скашу тебе, что мы сделаем. Фсю свою шизнь ты убегал ночью и гонялся за голыми женшшинами, не так ли? Унд йа слышала, как ты гофорил Хайнриху Людезингу, что фремя от фремени маленькая крошка помошет тебе почуфствофать себя полным огня, не так ли? Ну так у Бетельгуся есть целая планета, полная голых женшшин, и ты мошешь приступить к работе, софсем как мой Густав-Адольф. Фозмошно, ты начнёшь с самой матери-президента и будешь работать фниз. Предстафь себе — миллиард голых женшшин фместо фсего одной маленькой крошки! Ты будешь моим «Крошкиным Корпусом». Йа буду брать плату, как кузен Алоис за дер быка.

Потребовалось некоторое время, чтобы все последствия её плана проникли в его сознание, но когда это произошло, эффект был катастрофическим. Папа Шиммельхорн дико уставился на своих похитительниц, и его воображение бесконечно умножило их, показывая каждую ещё уродливее, чем её сёстры. Он стонал в агонии; он рыдал, обливался слезами, извинялся за все свои ошибки прошлого, давал множество невыполнимых обещаний; ломал руки и рвал свою благородную бороду.

Мать-императрица оставалась невозмутимой.

— Йа сказала! — провозгласила она по-царски. — Уфедите его. Посадите обратно ф комнату с Туптупом и прифяшите за ногу, чтобы он не сбешал!

Боцманы оттащили его прочь, и пока Туптуп хихикал и отпускал грубые замечания, надёжно приковали к кровати.

***

Следующие шесть недель были ужасными. Каждый день Мама Шиммельхорн приводила его к себе, чтобы он выслушивал длинные проповеди о мерзости собственного поведения, с наглядными указаниями касаемо того, как следует исполнять по прибытии назначенную ему дипломатическую роль. Каждый день она недобро напоминала ему о другой ожидающей его участи. Даже когда она выдавала ему его пакет для питомца, в котором теперь была только самая грубая пища, Мама объясняла, что это лишь для того, чтобы сохранить его энергию и чтобы он мог служить гордостью её Корпуса мира.

Ночью его сны сменялись ужасающими видениями ветеринара и ещё более страшными