Путешествие на машине времени - Эгон Фриделл

— Как нам не знать, что такое пиво! — улыбнувшись, произнёс египтянин. — Мы ведь его и изобрели! Но что вы имеете в виду под «туда, вниз»?

— Ну, разумеется, подземный Лондон!

Египтянин покачал головой.

— Лондона больше нет. Он исчез.

— Но как же так? — спросил я в ужасе.

— Ну, как это всегда бывает… войны… революции… всё одно и то же. Вас, западных людей, это ещё пугает, потому что вы слишком молоды. У вашей истории нет возраста, а у вашего возраста нет истории. Да и как могло быть иначе? Каждая война рождает революцию, а каждая революция — войну. Но если вам интересно… Всё началось со спора за полярные шапки…

— Нет! — поспешно перебил его я. — Это меня совершенно не интересует! Если вы сейчас станете рассказывать мне историю грядущих двухсот лет в обратном порядке, мне не останется ничего другого, как повеситься. Если я стану пролистывать роман к концовке, как это делают иные глупые и невоспитанные читатели, он потеряет для меня всякую прелесть. Две великие силы, что заставляют нас длить своё существование даже в самых неблагоприятных обстоятельствах — это надежда и любопытство. Это те мощные крылья, что поддерживают и возносят нашу жизнь. Наше неведение — вот мотор, толкающий нас на самые смелые авантюры, основа нашей решимости. Человек, способный узреть все узлы и хитросплетения судьбы в их совокупности, больше не нашел бы в себе мужества ни на один поступок. Кто знает — тот больше не может действовать.

— Это сказано очень мудро, — промолвил египтянин, — но разве так уж необходимо действовать?

— Я, — не обращая внимания на его возражение продолжил я, — не обладаю вашей таинственной интуицией, и лишь с помощью своей бесхитростно рассчитанной машины, заглянул в историю глубже, чем когда-либо будет дозволено вам. И я глубоко об этом сожалею. Ибо зрелище это было ужасающим.

И я рассказал им, что видел в своём путешествии в 802 000 год, протокол которого опубликовал мистер Уэллс: человечество, разделившееся на два вида — одних, элои, доведённых непрерывным бездельем до высшей физической утончённости и красоты, но одновременно опустившихся до полной инфантильности; и других, морлоков, превращённых непрерывным трудом в обезьяноподобных подземных существ, тупые механизмы труда и производства.

Старший египтянин недоверчиво покачал головой.

— В это я не верю. Жизнь — это дух, а закон духа — восхождение. Откаты назад случаются постоянно, но они означают лишь кажущуюся смерть, вдох и накопление сил — как зимой. Взгляните на наш Египет! Уже двенадцать тысячелетий назад у корня дельты, тогда располагавшейся гораздо ближе к морю, существовало огромное поселение, город Сета, откуда сыновья богов правили всем Египтом. Он был разрушен, и множество, великое множество метрополий стали его могучими преемницами. А между ними — снова и снова столетия руин! Но то, что рассказываете вы, было бы неким финалом. В это я поверить не могу.

— Тогда вам остаётся лишь одно: считать меня либо глупцом, либо лжецом! — негодующе воскликнул я.

Египтянин почтительно поклонился, приложив руку ко лбу.

- Я, конечно, не сомневаюсь в реальности впечатлений Всеблаженного, — сказал он мягко. — Но впечатления человеческие…

— Позвольте, — вмешался в разговор младший, — иметь мне дерзость задать Любимцу Солнца один вопрос? Уверены ли вы доподлинно, что увиденное вами произошло именно здесь?

— Да где же ещё?! Моя машина перемещается лишь в одном измерении — времени! За все восемьсот тысяч лет я ни на йоту не сдвинулся с места!

— Позвольте спросить, какую скорость Сиятельный включил в тот раз?

— Разумеется, самую высокую! Иначе я бы просто не смог одолеть этот гигантский временной путь. Максимальная временная энергия, которую способна развить моя машина — это «времени-метр», тристамиллионная метро-секунда, то есть примерно десять лет в одну секунду; таким образом, даже на максимальной скорости мне потребовалось более двадцати двух часов.

Оба египтянина переглянулись и улыбнулись. Младший произнес:

— В таком случае то, что наблюдал Всеблаженный, происходило не на этой Земле. Предельная скорость — это скорость света. Следовательно, при преодолении столь огромных расстояний движение времени, точь-в-точь как световой луч, должно претерпевать искривление. Ваш путь привел вас на другую Землю, Землю иного времени. То, что вы видели, было не концом, а началом — зарождением двух новых величественных форм жизни из примитивнейших стадий младенчества: одной суждено воплотить в себе красоту, благородство и доброту, другой же предназначено служить долгу, труду и прогрессу. В конце этого развития одна станет чистой Душой, другая — чистым Духом! Чтобы исследовать судьбу нашей Земли, вам следовало бы двигаться прямолинейно. Но для этого вам пришлось бы перемещаться куда медленнее. А учитывая краткость человеческой жизни — тем более что в расчет нужно брать путь и туда, и обратно, — вы бы не продвинулись слишком далеко. Таким образом, возможности вашей машины, по крайней мере в отношении будущего, весьма ограничены. Вероятно, и в отношении прошлого тоже, хотя законы движения для отрицательного времени, предположительно, иные.

Мне кровь ударила в голову.

— Ну, теперь моё терпение окончательно лопнуло! — вскричал я в негодовании. — Сперва вы заявляете, что моя машина не имеет права на существование, что ей не место во всемирной истории, а теперь и вовсе пытаетесь доказать, что она ни на что не годна! Как бы там ни было, я прибыл к месту нашего свидания куда быстрее вашего! Ведь вам на ваше странствие потребовалось два с половиной года — то есть более девятисот оборотов Земли, а мне — едва ли сотая доля одного оборота! Имею честь откланяться.

— Мы безмерно опечалены тем, что вызвали недовольство Друга Богов, — произнесли оба египтянина почти в унисон.

Это меня ничуть не успокоило. Одним прыжком я очутился у своей машины, дёрнул рычаг «Назад» и умчался прочь. Впрочем, сверхмудрые возражения египтян уже настолько укоренились в моем подсознании, что я невольно выставил весьма умеренную скорость. Фигуры египтян начали расплываться, и последним, что я смог разглядеть в 2123 году, было то, как их худощавые силуэты сквозь туман времени благоговейно обходят кругом то место, где только что стояла моя машина.

Глава восьмая

Катастрофа

Я был в ярости. Эти двое босоногих идиотов! Сначала они рассказывали мне какую‑то чушь про свою безумную школу, где человек становится Тацитом, если будет созерцать собственный пупок, потом — про лунных телят, отбрасывающих временные тени, и про подснежники, приводящие в движение машины, а в конце концов они ещё