Путешествие на машине времени - Эгон Фриделл

хотели искривить для меня само время! И смутное ощущение, что в чём‑то они, возможно, даже правы, лишь усиливало мой гнев. Ведь то, что свет на больших расстояниях распространяется не по прямой, — это факт. Если причина заключалась в его колоссальной скорости, то это вполне могло относиться и ко времени. Я решил при случае ещё раз тщательно всё пересчитать.

Моя машина медленно скользила сквозь века. Частая резкая смена качества воздуха действовала на меня дурно. Если атмосфера 1995 года была катастрофически бедна озоном, то здесь его оказалось для моих нужд чересчур много. Я был почти так же одурманен наркотическим ароматом растений-гигантов, как и туманящими рассудок речами египтян. С другой стороны, моя жажда приключений лишь усиливалась из‑за постоянно возникавших препятствий. План посетить 1840 год вдруг показался мне мещанским и жалким. Теперь минимальным достижением мне представлялся прыжок во времена культуры Атлантиды. Это было делом каких-то двадцати — ну, может, пятнадцати тысяч лет. Что могло стоять здесь тогда? Быть может, одна из тех десяти тысяч башен из «золото-медной руды», о которых повествует Платон, окружённая трубящими стадами слонов в медных доспехах… и, возможно, там как раз шла очередная война или революция. Вечно одно и то же! Этим двум «бронзовокожим» и впрямь удалось вызвать у меня отвращение ко всемирной истории. И тут, подстегиваемый их речами, что всё ещё звучали в моей голове, я задался титанической мыслью: я решил постичь саму проблему времени. Я буду уходить всё дальше и дальше в прошлое Земли, — сказал я себе, — пусть движение времени искривляется при этом как угодно; я проникну на миллионы и миллиарды лет в историю её становления, доберусь до её газообразного состояния и двинусь ещё дальше — туда, где ещё не существовало никакой Земли, даже Земли “иного времени”. Что окажется там? Здесь находился ответ. Ибо моя машина, пока она двигалась в прошлое или будущее Земли, оставалась всего лишь земной машиной: она обладала земным временем, пусть и умноженным в миллионы раз. Но что, если Земля исчезнет — каким временем она будет обладать тогда? Ведь там я должен буду столкнуться с абсолютно свободным временем, со временем как таковым, с абстрактным временем, так сказать, с самим понятием времени. Всё это было следствием моего цветочного опьянения. Ибо, согласитесь, мысль была совершенно безумная. Но успокойтесь: я не забрался так далеко — даже близко не так далеко.

Во время моего полёта Лондон внезапно снова возник на небосклоне — должно быть, он пал жертвой какой-то мгновенно случившейся катастрофы. Некоторое время он величественно покоился на своём облачном пьедестале, а затем его внушительные башни и жилые кварталы начали терять этаж за этажом, пока не исчезли вовсе. И вот исполинские массы щебня и битого камня стали сжиматься, образуя наш старый добрый земной Лондон; поначалу над ним ещё высились гигантские воздушные конструкции — стоэтажные рампы, гибкие висячие мосты, бетонные петли, — но затем формы становились всё ниже и привычнее. Моё собственное время приближалось неумолимо: я уже находился в 1911 году. Должен признаться, что приближался к дате своего отправления не без определённой тревоги. Возможно, при переходе через эту точку всё же могло случиться что-нибудь неблагоприятное: какой-нибудь «пограничный инцидент», возможность которого я не учёл. Я сбавил скорость; но стрелка неумолимо ползла вперёд: вот она уже на ноябре 1905 года. Я замедлял ход всё больше и больше. Проскальзывая сквозь седьмое мая, я на долю секунды увидел пламенеющие бронзовые волосы Глории. Она всё ещё неподвижно сидела в той самой позе, в которой я её оставил. По земному времени это означало уже часы. Стало быть, она ждала меня в это время! Но прежде чем я успел об этом задуматься, стрелка указала на четвёртое мая.

Аппарат слегка подпрыгнул, словно колесо перескочило через камень, и с прежним жужжанием отправился дальше — в третье мая. Переход удался. Прошлое было завоёвано. Его необъятное царство лежало передо мной.

В привычном для меня воздухе я окончательно протрезвел и пришёл в превосходное расположение духа. Вообще-то, подумалось мне, следовало сделать остановку у Глории — я ведь обещал предоставить ей первый отчёт. Но, по совести говоря, отчёт-то должен был касаться всего путешествия целиком. А кто знает, сколько оно продлится! И ведь она ждёт уже так долго. Впрочем, мне вовсе не обязательно было заставлять её ждать: я мог остановиться в любое выбранное время. Мне было достаточно лишь при возвращении затормозить седьмого мая. Но ведь она уже ждала долгие часы. Как же всё‑таки быть? Если я…

В этот миг меня с силой ударил внезапный порыв ветра, и я почувствовал, как меня выбросило из аппарата и с силой швырнуло спиной во что-то твёрдое. Шум и гул, перешедшие в сильный грохот, ударили меня по ушам, и ледяная дрожь пронзила мои члены. Одновременно стало совершенно темно, и я потерял сознание.

Глава девятая

Зимняя ночь в майское утро

Путешественник во времени несколько раз глубоко затянулся трубкой.

— Вам не кажется, — сказал он, — что выражение «потерять сознание» в высшей степени неточно и вообще ложно? По-моему, можно потерять всё что угодно, только не сознание. Возьмите хотя бы людей под наркозом: считается, будто они пребывают без сознания. А между тем они переживают всевозможные видения, произносят длиннейшие речи, разыгрывают целые сцены. Но ведь для этого необходимо сознание. Далее: по заверениям почти всех авторитетнейших психологов, сна без сновидений не существует. Следовательно, и во сне сознание нас никогда не покидает! Или вот говорят о человеке в состоянии крайнего аффекта — ярости, ужаса, любовного исступления, — будто он «не в себе». Однако именно в такие минуты люди нередко совершают действия поразительной, почти дьявольской целесообразности. То же касается и загипнотизированных: они действуют в высшей степени разумно, следовательно, у них должно быть сознание. То же и с пьяными: то, что они говорят и делают, часто носит прямо-таки метафизический характер. С другой стороны, даже в самом трезвом состоянии мы можем удержать в сознании одновременно от силы десять образов: стоит появиться одиннадцатому, как первый тут же исчезает. Но он всё равно существует: иначе он не смог бы вернуться. Сосуд, в котором он покоится, — и есть сознание. Итак, сознание существует всегда: в опьянении, в обмороке, в трансе, в летаргии, даже после смерти. Смерть — не более чем наркоз, во время которого не разговаривают, сон, пользующийся дурной славой сна без сновидений. Отсюда следует, что сознание должно было существовать и до рождения, ведь…

— Всё