Путешествие на машине времени - Эгон Фриделл

Цель, на которой мне следовало сосредоточить все свои усилия, была определена предельно ясно: я должен был любыми средствами попытаться реконструировать свою машину. Но с чего начать? Прежде всего мне не хватало моих бумаг со сложными расчётами. Их, наверное, можно было бы восстановить ценой большого труда и усердия; но некоторые важные формулы, к которым я пришёл только в конце декабря, безвозвратно вылетели у меня из головы. И самое главное — мне нужен был радий. Где его взять?

Впрочем, в один прекрасный день — хотя это неверное выражение: для меня ведь существовал лишь один-единственный день — я наткнулся на ценного союзника, о котором доселе, по непостижимой причине, вовсе не задумывался. Это была маленькая модель машины времени. Она была не только бесценным образцом для постройки большой машины, но и сама могла совершать самостоятельные путешествия во времени. Теперь неожиданно открылась возможность двусторонней связи и даже транспортировки! Воодушевившись, я принял уже известные вам меры. С помощью этого маленького аппарата я мог надеяться, при известной терпеливости и упорстве, восполнить всё недостающее. Моё настроение заметно улучшилось.

— Но почему же вы тогда слали мне полные ярости телеграммы?

— Потому что машинка так и не прибыла!

— Но я ведь совершенно точно адресовал её!

— Я знаю, — сказал Путешественник во времени. — Именно потому, что вы так точно адресовали её… Разумеется, я не ставлю вам это в упрек. Это была не ваша вина, а моя или, скажем так, вина обстоятельств. Но в то время я не мог найти этому объяснения и, конечно, был вне себя. Кажется, я в одной из депеш назвал вас идиотом?

— Нет, — сказал я, — болваном. Но это несущественно.

— Я ломал себе голову, — продолжал Путешественник во времени, — но не находил решения. Возможно, думал я поначалу, дело в том, что я не указал точного времени суток? Но вряд ли причина была в этом. При вашей известной услужливости и надежности — прошу, не сочтите за комплимент — я должен был предположить, что вы исполните мою просьбу как можно скорее. В таком случае машина должна была прибыть около одиннадцати часов утра. Это было хоть и не совсем подходящее время, но вовсе не являлось катастрофой. Ведь тогда она должна была оказаться у меня уже вечером. Плохо было бы только в том случае, если бы вы отложили дело до поздней ночи. Но это было маловероятно, тем более что я специально просил вас поспешить.

— Я отправил машину в десять тридцать девять.

— Ну вот, видите! — кивнул Путешественник во времени. — Тогда я вспомнил о сопротивлении земного времени. Ведь маленькой машине времени приходилось преодолевать его точно так же, как и большой. Но вы-то об этом ещё ничего не знали, и потому она, очевидно, при обратной отправке вышла из строя. Впрочем, даже если бы вы знали про моё средство противодействия, это вам бы не помогло. Ведь вы могли отправить маленькую машину в будущее, но не могли отправиться вместе с ней. Однако, поразмыслив, я понял, что и это объяснение не выдерживает критики. Ведь я сам отправил машину в будущее, и когда она прибыла к вам, она уже была заряжена энергией пяти месяцев — то есть стопятидесятикратным запасом земного времени.

Но какова бы ни была причина неудачи, факт оставался фактом: у меня не было ни расчётов, ни материалов; а теперь исчезла и бесценная модель! Тем самым, казалось мне, всякая надежда на возвращение в родное время была потеряна. У меня опустились руки.

Это очень странное состояние — когда время больше не движется. Никаких надежд, но и никаких опасений. Ни волнений, ни тревог. И, разумеется, никакой заботы о пропитании. В ту пору я как раз стоял на пороге завершения теоретических изысканий для постройки моей большой машины. В подобных случаях, когда меня что-то полностью поглощает, я имею обыкновение — дабы работать беспрепятственно — своего рода баррикадироваться в доме; вот и на сей раз я, словно при осадном положении, заблаговременно и в избытке запасся дровами, табаком, консервами, пивом, галетами и тому подобным. Ставни я, разумеется, никогда не открывал, ввиду невыносимо сырой и бурной зимней ночи. Со временем это могло бы стать невыносимым, но, к счастью, за несколько месяцев до того я распорядился установить отличный новый вентилятор, полностью удовлетворявший мою потребность в свежем воздухе. Однако постоянная жизнь при искусственном освещении изрядно действовала мне на нервы. Я и впрямь «любимец солнца», как любили величать меня эти ужасные люди с Нила, и вовсе не человек ночи; на званых вечерах и балах-маскарадах у меня начинается морская болезнь; вы часто за это надо мной подтрунивали.

Впрочем, я обнаружил и кое-что утешительное. Так, например, на самой нижней полке книжного шкафа, рядом со «Словарем прикладной химии» Торпа, обнаружилась целая батарея «Romanée», «Pommard» и «Nuits»[22]. Это своеобразное, щекочущее нервы удовольствие — пить собственное бургундское дважды. Кроме того, снова на месте были шесть бутылок «Canadian Club Whisky», который на вкус — как старейший коньяк. Да и возродившийся салат из омаров от «Crosse & Blackwell» был весьма недурен.

Но в целом моё положение было отнюдь не шуточным. Только представьте: человек без будущего! Я чувствовал себя современным Петером Шлемилем[23] — человеком без тени. Ведь мы, люди, отбрасываем свою тень вперёд, а не назад. «Люди, — говорит Эмерсон[24], — это бродячие пророчества будущего». Перед мною же стояла чёрная стена. Я присвоил себе слишком много времени и за это был осуждён провести остаток своих дней вовсе без времени. Ведь и прошлое мне более не принадлежало. Не существует прошлого без будущего.

Если непрестанно предаваться таким мыслям, можно сойти с ума. Поэтому я пытался отвлечься. Поначалу в этом мне помогало бургундское. Таинственный напиток: воспламеняющий и гнетущий, окрыляющий и угнетающий одновременно — совсем как столь ненавистный вам Карлейль. Долгое время я пребывал в состоянии перманентного легкого опьянения — возможно, это и сейчас по мне немного заметно? Но в моём положении даже генерал Бут[25] стал бы горьким пьяницей.

Затем я стал искать утешения в книгах. Но не в трудах по точным дисциплинам, прежде составлявшим моё основное чтение, ибо к науке я чувствовал отвращение. По этой же причине я больше ни разу не переступил порог своей лаборатории. Больше всего сил мне придавала старая библиотека мистиков, унаследованная