Путешествие на машине времени - Эгон Фриделл

из неудавшихся экспериментов наука порой может извлечь немалую пользу. И поэтому мне кажется, что «Путешествие в прошлое» мистера Мортона не недостойно внимания тех, кто считает трезвое, подчас откровенно сухое описание приключений, коим подвержена научная мысль, более плодотворным чтением, нежели иное искусное воздушное кружево из «поэтических» фантазий, за которым не кроется ничего, кроме разнузданности перегретого воображения. В этом пункте я даже согласен с несносной мисс Гамильтон.

Равно и неуклюжая форма, как мне кажется, тоже не является сколько-нибудь весомым возражением. Правда, добрый мистер Трэнзик — даже не особо одарённый репортёр, не говоря уже о рассказчике. И отчёт мистера Мортона — не стройное и выверенное повествование, а сбивчивый монолог специалиста, одержимого навязчивыми идеями. Но и он, и мистер Трэнзик обладают одним большим достоинством на фоне многих рассказчиков, умеющих увлечь и создавать напряжение: они ничего не пропускают и ничего не добавляют, они ничего не искажают и не затушёвывают. Для целей познания этого вполне достаточно; большее здесь было бы лишь помехой. Кому же в этом недостаёт драматизма — пусть отправляется в кино.

Но имею ли я право обнародовать факты, способные представить в сомнительном свете людей серьёзных намерений и благородного образа мыслей?

Полагаю, что из всех причастных лиц мистер Уэллс заслуживает наименьшего снисхождения, и тому есть несколько причин. Во-первых, он спровоцировал то самое грубое письмо мисс Гамильтон. Во-вторых, он написал трёхтомную «Всемирную историю», а я — трёхтомную «Культурную историю». По этому случаю один английский критик изволил заявить, что я — «немецкий Уэллс». Если мистер Уэллс это читал (а люди, которые что-либо публикуют, читают всё, что печатают о них самих, даже если клянутся в обратном), то он, разумеется, с той поры сделался врагом того нахального критика. И его неприязнь — хотя я был всего лишь пассивной, случайной причиной сего афронта, но таковы уж люди — наверняка перекинулась и на меня. Далее, немецкий перевод его исторического труда — отвратителен, а английский перевод моего — превосходен, настолько превосходен, что я даже уже подумывал перевести его обратно на немецкий; и это тоже наверняка его задело. Так что теперь не играет никакой роли, настрою ли я его против себя ещё чуть сильнее. Наконец, в-третьих: мистер Уэллс честолюбиво стремится писать историю «от дилетанта для дилетантов», и я — в равной степени, ибо придерживаюсь мнения, что нынешний малый интерес к истории культуры проистекает главным образом из того, что её писали историки культуры. Однако не может быть никаких сомнений — и я достаточно беспристрастен и объективен, чтобы это признать, — что исторический труд мистера Уэллса ещё менее научен, чем мой, и что в моём произведении, несмотря на честное стремление к «неисторичности», оказалось больше фактических и профессиональных данных, чем у него; поэтому его труд и возымел гораздо больший успех. Таким образом, в весьма узкой специализированной нише — а именно в области дилетантского исторического писательства — он мой конкурент, причём успешный. Так что на деликатное обращение он ни коим образом претендовать не может.

И наконец: мы живём в скептическую эпоху. Найдётся немало людей, которые сочтут всю эту историю просто нелепой шуткой или легкомысленной клеветой. Они станут утверждать, что мистер Мортон никак не мог узреть Лондон в небесах, поскольку сами замечали там доселе лишь световую рекламу шоколадного крема и гуталина; что никаких селенитов не существует, ибо им самим ещё не доводилось пасти вместе с ними лунных свиней; и что невозможно выпить дважды одни и те же шестьдесят бутылок бургундского, так как им самим подобное не удавалось даже единожды. Но даже если говорить о тех, кто не столь подозрителен по натуре, — мистеру Мортону должно быть совершенно безразлично, что они думают о его странствиях, коль скоро он их более не предпринимает.

Но будем честны: конфиденциальные сообщения остаются конфиденциальными, даже если они достигли возраста целого поколения, и «компрометирующие разоблачения» джентльмену никак не позволительны, сколь бы далеко в прошлом ни лежал их предмет. Даже вероятность — или даже уверенность — в том, что ему всё равно не поверят, не даёт ему карт-бланш. Достаточно того, что он сам в них верит. Подобное было бы извинительно разве что для дипломированного историка. Ибо тот мог бы привести в своё оправдание два довода: что вынюхивание канувших в лету конфузов — его профессия, и что результаты его изысканий всё равно станут известны лишь его же коллегам. Но я-то, к сожалению, не историк.

Примечания

1

Конклюзия (от лат. conclusio — заключение, вывод) — это термин, имеющий несколько значений: в общем смысле — вывод, умозаключение или заключительная часть документа или речи.

2

Амбалаж (фр. Emballage) — упаковка, обёртка.

3

Уильям Джеймс — американский философ и психолог, один из основателей научной психологии. Один из основателей и ведущий представитель прагматизма и функционализма.

4

Перес, Жан-Батист (15 декабря 1752 — 4 января 1840) — французский учёный и писатель. Работал профессором математики и физики в Лионском университете, позже был адвокатом и библиотекарем в Ажене.

5

Ревенант (Revenant — фр. «возвращенец», призрак) — устоявшийся в спиритической литературе термин, в русской традиции чаще «ретенант» или «призрак умершего».

6

Шумные духи, полтергейст (Klopfgeister, нем.)

7

Бильрот, Теодор (Христиан Альберт Теодор Бильрот) — немецкий (австрийский) хирург, один из основоположников современной абдоминальной хирургии.

8

Сведенборг, Эммануил (29 января 1688 — 29 марта 1772) — шведский учёный-естествоиспытатель, христианский мистик, теософ, изобретатель, духовидец, имевший последователей. Занимался космологией, механикой, математикой, анатомией, физиологией, политикой, экономикой, металлургией, геологией, горным делом и химией.

9

Колумбово яйцо — это крылатое выражение, которое означает неожиданно простой выход из затруднительного положения, остроумное или нестандартное решение сложной задачи.

Существует несколько версий происхождения этого выражения. Одна из них связана с Христофором Колумбом. По преданию, во время обеда у кардинала Педро Гонсалеса Мендосы один из присутствующих сказал: «Что может быть проще, чем открыть новую землю?» В ответ на это Колумб предложил решить задачу: поставить яйцо на стол вертикально. Когда ни один из присутствующих не смог этого сделать, Колумб разбил яйцо с одного конца и поставил на стол, показав, что это действительно просто. На возражение, что так смогли бы и они, Колумб ответил: «Разница в том,