Цвет ночи. Обжигающий неон - Лера Виннер

— Разумеется, кроме меня.

Мерок перебил настолько легко и ненавязчиво, что она невольно рассмеялась в ответ:

— Разумеется, милый. Вся отвратительная изнанка моей работы к твоим услугам.

— Можно мне остаться? — Дэн посмотрел то ли на них, то ли на Зейна, быстро перевел взгляд на Эрику.

Ему так хотелось, что тянуло неуместно улыбнуться.

Нужно было, конечно, отказать. Забрать с собой обратно в квартиру, в которой он провёл безвылазно столько недель к ряду, не видя ни людей, ни камина, ни дела, ни возможности шельмовать с картами, развлекая девушек.

Она кивком переадресовала вопрос Джону, и, получив согласие, пожала плечами.

К неповторимому запаху осени в вечернем воздухе уже очевидно примешивался аромат поступающего Самайна.

Спустившись по ступенькам, Эрика посмотрела в небо, бессмысленно считая неразличимые человеческими глазами звезды.

Зейн стоял рядом и явно ожидал скандала.

С учётом статуса Эрики и того, что было прошлой и едва начавшейся ночью, то, как он командовал, навязывая свои условия и взгляды у Мердоков, только им и могло кончиться.

— Смотрящая?

Он всё-таки решился окликнуть первым, без заискивания, но вопросительно, и Эрика оторвалась от неба и звёзд, чтобы посмотреть на него в ответ. Подумать, как необыкновенно ему идёт этот праздник.

— Пойдем домой.

Глава 15

Время свернулось в тугую пружину, застыло и больше уже не пошло.

Едва они очутились в прихожей, Зейн вжал ее в дверь, — наконец с ощущением собственного на то полного права, — и, сдаваясь, Эрика сама сбросила пальто.

Разговоры могли всё испортить, да и не о чем было разговаривать, когда единственной целью осталось поскорее избавиться ото всего остального.

Зейн продуманно и очень точно целовал так, чтобы сознание уплывало и самой большой потребностью становилось запрокинуть голову, подставляя губы, горло, ключицы, на которых он задержался убийственно долго. То ли растягивал удовольствие специально, то ли не мог оторваться…

Эрика с обречённым изумлением пришла к выводу, что скорее — второе.

Ощущения уже знакомого матраса под спиной и тяжести чужого тела на себе будто запустили в голове цепную реакцию, и думать, осторожничать, подмечать тонкости стало бессмысленно.

Не заметив, как выпустила когти, она расцараонаа Зейну плечо, хватаясь за него так отчаянно, будто он мог куда-то деться, и едва не заскулила, когда выступила кровь.

По всей видимости, тот боялся не меньше, или что-то окончательно сместилось в его голове от этого придушенного, почти жалобного звука. Одновременно пытаясь не отстраниться ни на дюйм, он сдвинулся ниже, лаская губами и вылизывая, — здоровался по-настоящему после долгой разлуки.

Там, где он касался, кожа начинала плавиться, становилась болезненно чувствительной, и Эрика прогнулась, так чудовищно привычно разводя колени с новым, — очередным уже, — тихим стоном. Всего нескольких умелых и самоуверенных прикосновений хватило, чтобы не осталось ни разума, ни гордости, только отчаянная, мучительная, как непрекращающаяся жажда в первые годы, спешка.

Все потом. Они все успеют потом…

Сейчас же желание почувствовать его в себе ощущалось как потребность, от которой выкручивало кости и тянуло жилы. Такая же естественная, как кровь или свобода лететь с крыши на крышу по ночам.

Зейн ощущался под руками так привычно, так правильно, и в то же время — абсолютно по-новому. Даже после их первого раза, ставшего насилием, на которое она согласилась добровольно, Эрика не боялась его любым, ни при каких обстоятельствах. И сейчас этой боли хотелось как никогда прежде, — чтобы прочувствовать на полную катушку, как единственно возможную и верную реальность. На всех уровнях убедиться, что теперь все нормально, так, как всегда должно было быть.

Она потянулась, уже не давя в горле полуотчаянный-полузлобный рык, обхватила за плечи, притягивая к себе, то ли кусая, то ли целуя.

Зейн успел прикрыть ладонью ее затылок, предостерегая от удара о спинку кровати. Посмотрел пьяно, встревоженно и голодно. Глаза у него были совершенно черными, нечеловеческими, а Эрике было плевать, что сама она наверняка выглядит сейчас не лучше.

— Давай.

Это было жалко.

Так хорошо было попросить об этом прямо, почти потребовать.

Он понял, конечно же, — он всегда поразительно хорошо понимал все то, что невозможно, немыслимо было выразить словами. Склонился ниже, целуя за ухом, выбивая новый, похожий на предсмертное шипение стон.

— Сейчас… Сейчас все будет…

Эрика запрокинула голову, выпуская клыки, и оказалось очень удобно обвести их языком, — не царапаясь до крови, но заставляя замереть и терпеть.

Она извивалась под ним, почти умоляя, настроенная на него всем своим существом, и не нужно было слышать ее мысли, чтобы понять, как сильно она скучала.

Так же, как он скучал по ней.

В секунду какого-то отчаянного просветления Зейн приподнялся на руках, любуясь ею, позволяя себе насладиться этим безоговорочным и безграничным доверием. Убедиться окончательно, что его всё ещё хотят. До трясущихся рук, до сорванного голоса.

Эрика всегда тянулась к нему, позволяя делать с собой что угодно, но сейчас обхватила за шею, увлекая на себя, словно не в силах была оторваться.

— Давай. Можно всё как ты любишь…

В голове зашумело от вскипевшей крови, от понимания.

Фредерика всегда принадлежала только ему. Это не оговаривалось специально, не становилось предметом обсуждения или спора. Взять своё Творение мог только он, будучи безоговорочно уверенным, что кроме него никто и не нужен.

Затянутые золотистой дымкой глаза Эрики сделались отчаянно беспомощными. Это была та правда, которую незачем было знать, слишком много за ней было.

Зейн заставил себя остановиться. Не вцепиться в нее клыками, подчиняя себе полностью. Не сделать того, о чем просили, — едва ли она сейчас вообще понимала, о чем просит.

Вместо этого он поцеловал мягко, долго и чувственно. Все же прикрыл ненадолго глаза, давая себе пропитаться ее запахом, ее беспомощной яростью, этой безумной и не гаснущей страстью.

С похожим на всхлип стоном Эрика сжала его плечо, не желая отпускать.

Она сходила с ума, сгорала от нетерпения не меньше, чем сам Зейн. Не могла и не хотела притормозить всё это сумасшествие, приподнимая бёдра и стараясь расслабиться, пропустить его пальцы в себя глубже.

Можно было дать ей кончить так, — для первого раза, будучи почти неспособными двигаться и оторваться друг от друга даже для того, чтобы сменить позу… Было бы достаточно…

Она хотела не этого.

Старое, темное, почти извращённое желание боли и запредельной полноты ощущений, которого она в глубине души всегда немного стыдилась, но никогда не умела скрывать, привычно плескалось на дне затопивших золотисто-зеленую радужку зрачков.

Зейн толкнуться в нее глубоко и сильно, застонал,