Цвет ночи. Обжигающий неон - Лера Виннер

не сдерживаясь. Захлебнулся ответным голодным стоном и застыл, не боясь навредить, — что бы они ни делали, на Эрике всегда заживало ещё до утра, — но давая обоим прочувствовать, каждой клеточкой тела ощутить, что теперь все нормально. Всё так, как должно было быть.

Эрика потянулась неровно, рассеянно, как одурманенная. Лизнула его в висок, как благодарное животное, и сама подалась навстречу, насаживаясь глубже. Уже прося, но ещё не настаивая.

Зейн подхватил ее за плечи, прижимая к себе так, что было неудобно и больно обоим, и начал двигаться. Осторожно, размеренно, постыдно быстро сбиваясь с ритма.

Эта взаимная боль почти не ощущалась в изголодавшемся теле, но отдавалась в голове, застила глаза, сметая все возможные преграды.

Он клялся себе, что будет осторожен и нежен, если это случится. Что подавится всеми своими вопросами, потому что с кем и как она была, оставшись без него — не его дело, и не его право интересоваться или быть недовольным.

На деле же она тихонько, почти беспрерывно рычала на ухо от удовольствия и боли, провоцируя воображение на такие картины, что приходилось двигаться быстрее, затягивая ее за собой.

В воздухе запахло кровью. Ее почти осязаемым нетерпением, заставляющим теряться и не понимать в этой спешке, что ещё можно сделать для нее сейчас.

— Тебе так к лицу двадцать первый век… — Зейн едва заметил как прошептал это ей на ухо.

Поймал губами завившуюся прядь волос.

Эрика дёрнула головой, разлепила дрожащие ресницы. Посмотрела потерянно, удивлённо и с таким доверием, что что-то внутри сломалось.

Дурея от дрожи в собственных мышцах, Зейн сбавил темп и чуть сменил угол. Отпустил ее плечи, укладывая на спину, и потерся лбом о грудь. Приподнялся, почти выходя из нее и входя снова одним рывком.

Она вздрогнула. Двинулась навстречу, застонала снова, уже отчетливее и громче, словно почувствовала, что теперь можно.

Нужно.

Зейн всегда любил ее слышать.

Точно так же, как она сама не любила и не умела сдерживаться с ним.

Зейн поймал этот стон губами, прикусил легонько, скорее намечая или обещая настоящий укус, и на следующем его движении Эрика кончила, не успев опомниться или сдержаться.

От того, как неожиданно и сильно она сжалась, от сорванного болезненного полустона Зейн сорвался следом. Едва успел придержать ее под коленом, боясь, что Эрика оттолкнет.

Не оттолкнула.

Хотелось пьяно и по-дурному рассмеяться от неуместного теперь воспоминания — в их первый совместный год она всерьез обиделась за то, что Мастер кончил не в нее. Ту, свою ошибку, вылившуюся в почти-скандал, Зейн хорошо запомнил и больше никогда не повторял.

Как выяснилось, это было вбито в них обоих на уровне инстинкта. Так же, как необходимость засыпать вместе.

С тех пор, как она приехала в город, даже в одиночестве Зейн стал лучше спать.

Он попытался приподняться, поймать так и не обретшую очертаниц реальность, но Эрика снова вцепилась в его плечо, потянулась следом с новым стоном.

— Не вынимай…

Она едва ли сама понимала, что говорит, — что вообще говорит что-то, — и по спине вместо холода прокатился чудовищный, заставляющий расправить плечи жар.

У нее все еще были бессмысленные глаза, умоляющие голодные, — физическая разрядка не принесла облегчения, и непонятно было, как станет достаточно.

Зейн мысленно послал все к черту. Азарт и злость, и собственнический инстинкт, с которым он успешно, как ему самому казалось, пытался бороться, — все вместе оказалось сильнее даже той нежности, почти трепета, с которым он намеревался прикасаться хотя бы в первый раз.

Фредерика не посмела бы, — никогда не смела, — перечить ему в постели. Эрика, если ей что-то не понравится, могла остановить в два счета, и это обнадеживало.

Он все же вышел из нее и приподнялся, резким, отчетливо грубым движением разворачивая лицом вниз, заставляя прогнуться. Он точно знал, что ей понравится.

Эрика дернулась инстинктивно, превращая происходящее почти в принуждение, — ровно на той грани, на которой уместно было с силой надавить ей на загривок, заставляя потерять опору на подогнувшихся локтях, уткнуться в подушку лбом. И навалиться сверху, лишая способности сопротивляться и двигаться.

Пробившая ее дрожь оказалась настолько ощутимой, почти болезненной, что ее одной было достаточно, чтобы убедиться: все делается правильно.

Зейн провел языком по его спине — вверх по позвоночнику, прикусил отчетливо обозначившуюся в основании шеи косточку, — и губами обратно. Еще одним аккуратным укусом человеческими зубами оставил небольшой, но красноречивый синяк на бедре. И прижался всем телом снова, запустил руку в волосы, как давно хотелось, ероша, перебирая, сжимая так, чтобы сделать больно, заставить ощутить захват, от которого уже не удастся увернуться.

Эрику трясло, и трясло от нетерпения, — ни намека на отвращение к его прикосновениям или страх, — и Зейн широко лизнул кожу между лопаток, заставляя прогнуться, распахнуть невидящие глаза.

Склонился к самому уху.

— Сука ты недотраханная, Мистрис Эрика.

Он вошел снова, сильно и до конца на предпоследнем слове, и она дернулась под ним, откровенно беспомощно падая грудью на простынь.

Звук, который она при этом издала, стал чем-то средним между придушенным криком и воем, — Зейн слышал такой, когда застал их с Дэном. Не только от удовольствия, достаточно острого, чтобы потерять способность вообще что-либо соображать, но и от долгожданного разрешения, данного самой себе.

Вцепившись в простынь так, что треснула ткань, Эрика подставлялась ему, не пытаясь двигаться навстречу. Подчинилась полностью, бессвязно прося не останавливаться и не слыша саму себя.

Хорошо, что не слышала…

Зейн не мог и не хотел думать о том, как она станет после с этим жить. Особенно — сейчас.

Двигаясь в ней глубоко и часто, — так, как она любила больше всего, — он дотянулся, заставил приподнять голову, чтобы нарыть горло ладонью. Сжимая совсем слегка, другой рукой погладил напряженный живот.

Эрика содрогнулась от неожиданного для неё самой и ошеломительного сильного оргазма, беспомощно ткнулась лбом в постель, но не попыталась вырываться из-под ладони.

На этот раз собственное тело, к счастью, подчинилось лучше. Зейн, притормозил на секунду, пережидая волну ее удовольствия. Поцеловал под лопаткой, и сразу же продолжил двигаться, соскользнул ладонью с живота ниже.

Два раза провести по самому чувствительному месту пальцами казалось достаточно, чтобы Эрика завелась снова.

Ей все еще было мало, и Зейн слегка сместился, стараясь сделать так, чтобы стало если не достаточно, то хотя бы приемлемо.

Он хотел услышать, как она почти кричит и срывается на хрип, не помня себя, ещё раз.

И она отозвалась почти мгновенно, — не специально, до такой пошлости они не падали никогда. Если она кричала