Цвет ночи. Обжигающий неон - Лера Виннер

Зейн пробежал пальцами по вешалке с ремнями, соотнося всё, что знал прежде, с тем, что видел теперь.

Лежа поперёк кровати, Эрика чуть приподнялась, наблюдая за ним.

Он перестала улыбаться, замерев в ожидании, и, сделав, наконец, свой выбор, Зейн развернулся.

На всякий случай не закрывая шкаф, — и вместе с тем не сомневаясь в правильности собственного выбора, — он продемонстрировал ей широкий кожаный ремень, держа его двумя руками, и глаза Эрики вспыхнули восхитительно нереальным светом.

Глава 17

Вспоминая, как постанывала от удовольствия, отсасывая Зейну в грязном тёмном переулке под дождём, она мысленно называл себя неудачницей.

Неудачницей настолько жалкой, что не смогла решить проблему по-новому, прибегла к старой, безоговорочно рабочей схеме: опуститься перед ним на колени, чтобы всё на свете стало неважным, сомнения и страхи отступили на второй, пятый, десятый, сотый план перед перспективой острого, выжигающего мозг и испепеляющего и оголённые нервы удовольствия.

То, с чем они уснули во второй раз, не шло но в какое сравнение с этим.

Многочисленные синяки и кровоточащие отметины без труда могли бы зажить за день. Разменяв третье столетие, она перестала нуждаться в ежевечернем употреблении чужой крови, — без ущерба для скорости, разума и регенерации без неё можно было обходиться до четырёх дней.

Она просто не хотела.

Не хотела стирать их, желая оставить на себе материальное подтверждение того, что Зейн всё ещё помнил, как сделать ей по-настоящему хорошо. Мог виртуозно провести по тонкой грани между запредельной болью, взрощенной из полного и безоговорочного подчинения, и почти что поклонением.

Эрика проснулась поздно в полной темноте, окутывающей спальню благодаря плотным шторам. Приподнялась на локте, разбуженная стуком ветра и злого сильного дождя в стекло.

Зейн не ощущался рядом, и секунда испуга, случившаяся между сном и явью, сковала таким холодом, что захотелось вскочить, сделать хоть что-нибудь.

Лёгкий поцелуй в плечо вернул в реальность. Зейн бережно обнял сзади, второй раз поцеловал в висок.

Поняв слишком хорошо, он всё же молчал, и Эрика позволила себе застыть ненадолго, пытаясь осознать и смириться с тем, что только что произошло.

Потерявшись между прошлым и настоящим, провалившись в уютное безвременье, она на полном серьёзе забыла о том, что отреклась. Что и не должна была его чувствовать.

Третий успокаивающий мягкий поцелуй пришёлся в загривок, и тут же следующий, уже как предложение — за ухо.

Эрика опустила голову, называя себя уже не неудачницей, а полной идиоткой.

Она не пыталась освободиться, и Зейн бережно обнял сзади, провёл языком по широкой, посиневшей уже отметине на спине.

— Если захочешь, завтра мы сделаем вид, что ничего не было. Всё будет так, как ты захочешь.

Вместо того, чтобы рыкнуть глупость о том, что не нуждается в подачках, Эрика развернулась, целуя первой.

Самая главная проблема состояла в том, что она всё ещё в них нуждалась. И тогда в переулке, и в бывшей своей спальне, и в его постели сейчас. Это оказалось не вытравить ни колдовством, ни временем, ни кровью, и оставалось только пойти на уступки себе же, не сожалея и не отыгрывая назад.

Ненавидеть себя за всё это она ещё сможет с отчаянной страстью и сколько угодно долго, но позже.

Зейн снова понял, перехватил ее удобнее, придерживая за затылок, и она запрокинула голову, позволяя пройтись цепочкой поцелуев по своей разукрашенной красными отметинами шее.

Это было больно.

Настолько реально, что хотелось кусать губы, добавляя себе.

В первый раз Зейн не торопился, касаясь каждого следа так осторожно, что просто из принципа хотелось пустить себе кровь, лишь бы не стонать.

Сначала она отвлеклась на эту простую, такую яркую ласку, а после растворилась в ней. Сквозь затянувшую сознание пелену до нее донеслось тихое и искреннее: «Спасибо», и она моргнула удивлённо, безошибочно понимая, что имеется в виду.

Спасибо, что даже после всего не поставила никого со мной вровень.

После этого оставалось либо ударить, либо рассмеяться.

Эрика легла на бок, отводя в сторону колено и прижимаясь щекой к подушке, приглашая столь недвусмысленно, что откровеннее было бы только попросить вслух.

Это ее желание стало первым, не исполненным Зейном безоговорочно.

С неожиданной, хотя и очень деликатной настойчивостью он взял за плечо, разворачивая к себе лицом, и Эрика подчинилась безропотно.

Первый голод был утолен, все вышло лучше, чем можно было себе представить, и теперь смотреть друг на друга было почти больно, — так, что невозможно стало иначе.

Зейн не затягивал, не прятался за слишком долгими поцелуями, не предпринимал попыток что-то объяснить без слов. Просто ласкал тягуче-медленно, без истеричной спешки и животной потребности, не поддающейся ни контролю, ни логике.

Принимая его в себя, Эрика в первый раз не потянулась обнять, — ей хотелось смотреть. Впитать и запомнить каждое движение, каждый взгляд, каждое мимолетное, ничего на первый взгляд не значащее, но почти сакральное для них двоих прикосновение.

Любовники после Зейна были разные. Не то чтобы их было запредельно много, но всякий раз — достаточно впечатляюще, чтобы остаться в памяти. Кто-то появлялся из глупой мести, кто-то от скуки.

Однажды была даже влюбленность, переплавившаяся со временем в крепкую и преданную дружбу. Братско-сестринскую верность, ставшую предтечей той поддержки, которую оказал слишком молодой для Нью-Йорка Смотрящей уважаемый в Туманных Землях Смотрящий над Ванкувером.

«Когда местные решат вас порвать, я даже, так и быть, предоставлю тебе политическое, блять, убежище», — практически предел мечтаний, в чем Эрика не замедлила его заверить в качестве ответной любезности.

Даже Лэйтон никогда не был так близок и настолько желанен, и то, как быстро это вспомнилось, заставляло искать в каждом прикосновении, в каждом взгляде Зейна хоть что-то, способное отрезвить.

Самодовольную усмешку победителя.

Пренебрежение, естественное после того, о чем и как его просили.

Скуку, в конце концов.

Искать безуспешно, и оттого вдвойне отчаянно, и не находить сново.

Даже причиняя боль, от которой хотелось кричать, он обращался с ней как с величайшим сокровищем. Так, будто в самом деле их разрыв, еще более жестокий, чем знакомство, значил больше, чем Эрика полагала.

Думать об этом было бессмысленно, утопать в прошлом — неинтересно.

В настоящем ее бывший Мастер потерся щекой о низ ее живота, и Эрика вскинулась, окончательно забывая обо всей бессмыслице, проносившейся только что в ее голове.

Зейн перехватил ее под коленом, устраивая лодыжку на своем плече, и она съехала с подушки ниже, ложась удобнее, — так, чтобы не только чувствовать,