Шрамы седьмого чародея - Алессандра де Амальфи

но по пути к нему пришлось перебрать сотни других, отдаленно или частично похожих, просто потому, что ту часть комнаты я предпочитал не трогать, даже несмотря на настойчивую любовь к порядку. Уголок хаоса, который я позволял себе устроить, чтобы окончательно не забыть: ничто в этом мире, кроме книг и колб, мне не подвластно.

Для ритуала требовался только один ингредиент – белладонна. Гадкая вещь, но в сложившейся ситуации она ничуть не пугала. Яда во мне и так было предостаточно. Сок ее ягод втирался в кожу по всему телу, следом читалось заклинание на давно забытом языке, а потом требовалось… ждать. Силы, которыми полнится чародейское существо, делали все сами.

Переписывали. Перебирали. Поднимали из недр памяти каждое воспоминание, чтобы расщепить на пылинки и вновь сложить во что-то похожее. Ломали каждую кость, рвали каждую мышцу, вырывали каждый волос, из прежнего тебя собирая кого-то нового. Те, кто менялся с определенной целью, может, и знали, кого после увидят в зеркале, но я, даже если бы и хотел, не мог удержать в мыслях образ – их заполняла только нестерпимая боль. Перед глазами проносились чьи-то лица, словно разум подбирал подходящее, и все они казались одинаково размытыми и непримечательными. Запомнились только одни глаза – красные, блестящие хитро и зло, и четкие, словно никаких других я не знал. Чуть ярче тех, с какими я очнулся после последнего испытания на место Верховного. Одновременно похожие на мои и непохожие на чьи-либо.

Хотелось кричать. От каждой попытки сделать это внутри что-то вспыхивало с новой силой.

Когда впервые удалось вздохнуть, казалось, будто меня окатили ледяной водой. Я лежал на постели, закутанный, как младенец, и трясущийся, словно меня выкинули голым на мороз. Тристрам ходил неподалеку, бормоча что-то под нос.

– Ну как? – прохрипел я.

Он тут же подбежал со стаканом воды и настойчиво приставил его к моим пересохшим губам. Я поддался.

– Думал, не проснешься, – выдохнул Тристрам.

Я догадывался, как это выглядело со стороны. Не в деталях, конечно. Но, наверное, ужасающе.

Медленно подняв руку, которую недавно едва ли ощущал своей, я взглянул на нее. Тонкие пальцы, светлая кожа, узкое запястье – непривычное зрелище. Потянулся к лицу, прикоснулся. Чувствую. Дыхание сперло, я закашлялся, и Тристрам взволнованно спросил:

– Сработало?

– Ты мне скажи.

Лицо худое, без растительности. Я несколько раз моргнул.

– Иди взгляни.

Одеяла не хотели выпускать меня из объятий, и на то, чтобы выпутаться, ушло немало времени. Как и на то, чтобы найти зеркало – обычно я их не жаловал. Я даже вздрогнул, когда с той стороны на меня кто-то взглянул. По рукам пробежали мурашки.

Я стал ниже, худее и у́же. На плоском животе виднелся чуть заметный рельеф и ни единого шрама. Тристрам кинул в меня вещи, молча прося одеться. У меня и раньше была привычка ходить по дому нагим, но к тому зрелищу он уже привык, а это, новое, еще заставляло смущаться.

– Я рад, что все получилось, – произнес он, отвернувшись. – Как ощущения?

– Пока не разобрался, – почти честно ответил я. Многое ощущалось иначе. – Но боли больше нет.

Тристрам подошел, потрепал меня по волосам, словно ребенка, которого, впрочем, уже не мог во мне видеть.

– Я не скажу Кьяре, что ты помогал. Иди, – кивнул я в сторону лестницы. – Тебя, должно быть, давно ищут.

Он ушел, ворча что-то вроде «мог бы и сказать, я перед ними отчитываться не должен», пока не хлопнул дверью. Разумеется, он не всерьез. Кьяра бы всю душу из него вытрясла за то, что подал дурной пример. Ученики любили его и следовали за ним, принимая каждое слово за истину, а поступок – за выверенный и тщательно обдуманный шаг. Уж если можно Тристраму, можно и им – так в далеком прошлом решил бы и я. К сожалению или к счастью, прежде он не дружил с кем-то столь печально известным.

Оставшись в одиночестве, я перебирал воспоминания – проверял, все ли осталось на местах. Рассматривал себя в зеркале и думал, чьи черты украл. Таких длинных белых волос, казалось, не видел ни у кого, но это и беспокоило – вероятно, я попросту об этом забыл.

Внутри зияла пустота. Я потерял что-то важное, но пока не знал, что именно. Недостаток сил придется ощутить, когда придет пора их использовать, а вот умершие части души не дадут о себе знать, и это тревожило. Впрочем, помимо выживания, было у нового образа и еще одно преимущество – красивым людям доверяют с большей охотой, а в моем деле это имеет значение.

В отражении я видел человека, которому предстоит иная жизнь, непохожая на ту, что я видел прежде. Сладкие речи из его уст не прозвучат чужеродно, от его прикосновения не вздрогнет прекрасная дама, ему будут рады на торжествах и празднествах. На меня смотрел молодой, светлый, подающий надежды юнец, хоть выражение лица и выдавало, как много лет он измотан. Смотрел кроваво-красными глазами, чтобы миловидное личико не позволило забыть: я убийца и лжец, и нутро мое не спрятать ни за какой маской.

* * *

Своему плану я следовал: без конца посещал людные места, натягивал улыбку и беззаботно болтал с той знатью, что не боялась подойти, несмотря на мои недавние выходки. Волосы подстриг с помощью одной неравнодушной служанки и теперь мог даже смотреть в зеркало без снисходительного смешка. Без видимых изъянов общаться с людьми значительно легче.

Не думать, что происходит на Солианских островах, точнее, в конкретных комнатах замка Тэлфорда, оказалось сложнее, чем я предполагал. То и дело вспоминалось лицо Фабиана, разочарованное и опустошенное, и злость раздирала меня изнутри – не только потому, что меня выгнали, как бродячего пса, воспользовавшегося незапертой дверью, но и потому, что я не мог прекратить эту муку. Разум не слушался, подкидывая все новые образы того, как кожа Фабиана чернеет, божественное наследие подавляет его волю, и замок тонет в синем пламени, знаменуя начало конца. Спалось после такого плохо.

Я злился, что не заслужил доверие, которого желал по-настоящему.

И оставил Ниррити ютиться в тесной камере, зная, как она желает летать.

Чтобы отвлечься, по ночам я вспоминал занятия с Томико, в особенности технику отделения разума от тела, которая позволяла ненадолго покидать физическую оболочку и незаметно для других летать неподалеку. Подслушивал неинтересные разговоры, проникал в места, куда в обычных условиях вход был заказан, проверял, на сколько часов таких путешествий хватает моих сил. А в последнюю из ночей