Шрамы седьмого чародея - Алессандра де Амальфи

гонит всех из замка. – Судя по звукам, Лорелея переставляла книги с места на место. Возражать ее матери, смотря в глаза, и правда бывало непросто. – Следует позволить Борингему уйти, чтобы не вызвать подозрений.

– Может, и так, но… они могут проснуться в любой момент.

Тристрама вдруг задушил приступ кашля. Он подавил порыв, но тот возник снова. Пришлось сделать несколько широких шагов, чтобы не выдать себя. Тристрам в панике замахал руками, призывая меня пойти следом, и пару мгновений я метался.

– Король оказался пустышкой, – прозвучал голос Кьяры, – но надежда на принца еще не угасла…

Дверь захлопнулась. Я вздрогнул. Внизу живота появилось щекочущее ощущение – не то страх, не то предвкушение, – но никто не вышел, чтобы разоблачить меня, а значит, и обвинить никто не сумеет. Скука. Они упустили такую возможность уличить Верховного в неподобающем поведении в стенах школы, что даже мне стало жаль.

Поспешив за Тристрамом – мы направлялись в лабораторию, часть которой по совместительству служила винным погребом, – я пытался размышлять о том, что за интриги плела эта семейка. Династия чародеев, верно, чувствовала себя равной королевской, вот и уподоблялась им, когда появлялась возможность. Кьяра такую, должно быть, ждала не одно столетие. Впрочем, какое мне дело? Я наигрался в эти игры еще с Маркусом. Если дело коснется Гептагона и школы, совесть все равно не позволит Кьяре решать все в одиночку. И у совести этой было имя – звучное, мягкое, как поток сбегающей по склонам воды: Лорелея.

Тристрам пытался отмахнуться от навязчивых мыслей, но даже бокал моего любимого вина не помог разгладить морщину, залегшую меж его бровей.

– Часто ты так подглядываешь за Верховными? – поддел я, уже чувствуя внутри долгожданное тепло.

– Да разве же…

– А за мной?

– Вот уж на тебя я за свои годы нагляделся, – отмахнулся Тристрам. – Не оставляешь ни капли места для воображения. Даришь тебе одежду, намекаешь, а все без толку – носишь одни перчатки!

Я взглянул на изделие из тончайшей коричневой кожи и отметил, что черный все же шел мне больше, но потешить самолюбие Тристрама, преподнесшего подарок, было не лишним. Теперь он улыбался всякий раз, глядя на мои руки, а я не упускал возможности их продемонстрировать.

– Не могу же я лишить тебя этого удовольствия? – Я провел пальцами по пуговицам, грозясь расстегнуть рубашку. – Не то буду как Зария: неясный кусок материи, укутанный в еще один кусок, и еще…

– Значит, то, что за ними прячется, так поразительно, что не каждые глаза достойны это увидеть. – Тристрам поиграл бровями, делая очередной глоток. Он наконец расслабился: это стало понятно по свободной позе, чуть раскрасневшемуся лицу и медленно опускающимся векам. Я нечасто затаскивал его выпить, но выучить его реакции и с первого раза не составило труда. – Поразительная женщина.

– Ты хотел сказать: «Поразительно жестокая и безумная»?

– Ну, у всех нас бывают плохие дни… особенно когда ты сидишь среди учеников.

Я заскулил. Пусть Тристрам и относился ко мне лучше прочих, он обожал напоминать, каким несносным я бывал.

– Как сейчас помню, – в тысячный раз заявил он, – как Зария вопила, что выгонит тебя из Ателлы. Мне приходилось проводить целые ночи, успокаивая ее, а не то…

– Звучит так, будто вы… – прервал я, скривившись. – Даже думать об этом не хочу.

Тристрам ухмыльнулся, опустошил бокал и отставил его, а затем, чуть подумав, опустился на пол. Так он справлялся с нахлынувшим опьянением. Впрочем, это еще ни разу не помогло ему протрезветь. Обычно в такие моменты он принимался философствовать, словно мысли вырывались наружу, заскучав в кудрявой голове, но в этот раз только повернул ко мне чуть сонное лицо и страстно выпалил:

– Ты, Эгельдор, гадкий малый. Дальше носа своего не видишь. Вредный, жадный, чужого мнения не приемлешь, не достучаться до тебя, если сам того не захочешь. И все равно, представляешь, прибить тебя, – он притворно замахнулся, – хочется лишь изредка.

– Вот это да! – расхохотался я, решив улечься рядом. Холод пола приятно контрастировал с жаром тела. – Столько комплиментов! У меня что, день рождения?

Тристрам притих, задумавшись. Тоска окрасила его вечно светящийся взгляд.

– А ты знаешь, когда он? – прошептал он. – Я свой так и не вспомнил.

Бедняки и бастарды не закатывали пиров, чтобы отметить прожитый год. В особенности когда ты гордый носитель обоих этих статусов. Пару раз матушка делала ужины вкуснее обычного, но отследить даты не получалось – все зависело скорее от щедрости клиентов, нежели от ее желания. Чародеи не рождались в знатных родах, не знали праздников, кроме городских, и подарков – разве что болезни, которыми шлюхи одаривали всех без разбору. Зато умели выполнять приказы и, обретая контроль над своей жизнью, часто вскоре его теряли: с непривычки ноша оказывалась слишком тяжелой.

Тристрам верно расценил мое молчание.

– Тогда поздравляю, Эгельдор, член Верховного совета чародеев и главная заноза в заднице этой школы. Отныне будем считать, что ты родился в тринадцатый день поры бога правосудия. И я предлагаю это отметить! – Он использовал силу, чтобы придвинуть бутылку вина и бокал, но переборщил, и спустя миг ароматная бордовая жидкость оказалась на моем лице. Тристрам даже не стал делать вид, что ему жаль. Напротив, столько удовольствия на его лице бывало нечасто. – Ха! Похоже, Коддар не очень-то хочет быть твоим покровителем – показывает, сколько на твоих руках крови…

Я слизывал капли с губ. Глупо было бы упрекать Тристрама в том, что он говорит правду. Никаких иллюзий насчет себя во мне не таилось.

– Помолчи лучше и сходи за другой бутылкой, – буркнул я. – Иначе искупаюсь еще и в твоей.

* * *

Жизнь кипела. Где-то за стенами все текло своим чередом, шумело и затихало, засыпало и просыпалось, пока я сидел под плетеным навесом. К нему не удавалось приблизиться – перчатки истлели после первого же касания, и проверять реакцию кожи не захотелось, – а потому сидеть приходилось сильно согнувшись, отчего спина невыносима ныла. Фрёкон выматывал физически, но эта вещица давила… иначе. На вторую ночь я раскопал глубоко внутри остатки магии – бесполезной, глубоко спящей, и все же живой. Оставалось напрячься, разбудить, выплеснуть, и свобода у меня в кармане – всего-то. Но я… не желал ее.

Не хотел сбегать.

Все порывы быстро сходили на нет, будто слабое пламя гасило дуновением ветра.

Покидая Солианские острова, я не попрощался. Знал, что вернусь, хотел, чтобы меня потянуло обратно, – оставил там свою кровь и веру