Шрамы седьмого чародея - Алессандра де Амальфи

в то, что придуманный на ходу ритуал сработает. Ждал три ночи на постоялом дворе, еще четыре – в теплой постели, в которой совсем не спалось, надеясь почувствовать хоть толику связи.

Прождал еще пять. Гнетущее безмолвие.

Когда Зария вошла в комнату, стук ее каблуков оглушил, а плотный древесно-цветочный аромат вызвал приступ тошноты. На смуглом лице, к моему удивлению, не оказалось триумфа или злорадства. Она присела на корточки чуть поодаль, вжала голову в плечи, верно, пытаясь меня разглядеть, но я спрятал лицо меж коленей. Чувствовал себя паршиво и выглядел так же – не на что тут смотреть.

Слова лезвием прошлись по уху.

– Больно не будет.

Ее голос дрогнул?

Наверное, показалось.

Глава 8

Голоса… нестерпимый шум множества голосов превратился в ужасающую пытку и заставил выбраться из неспокойного сна. Если это вообще был сон – я не помнил, как и когда заснул.

Веки слиплись и высохли, пришлось почти отдирать их друг от друга, чтобы взглянуть на присутствующих. Но я и до этого знал, где мы. Большое помещение, ветер в котором холодил кожу, запах старых бумаг и трав, прыгающий от стены до стены звук. Это логово того, кого на верхних этажах предпочитали видеть нечасто. В полном составе Гептагон спускался сюда редко, и те давние случаи не имели ничего общего с нынешним положением дел. Подходил разве что один вариант.

Подземелье изредка служило Верховным залом суда.

– Тш-ш! – прошипел кто-то низко. – Он очнулся.

Я выпрямил спину и, не уперевшись головой в какое-либо препятствие, огляделся. Клетки больше не было. Внутри бушевало что-то мощное, наконец очнувшееся, но запястья, от которых к стене шла увесистая цепь, обвивали знакомые прутья. Даже не касаясь кожи, через толстый слой железа, их присутствие отзывалось неприятной ломотой в костяшках пальцев. Забрать у чародея руки – все равно что лишить воина меча и лука.

– Поглумились? – скрипуче прошептал я. – Может, хватит?

– Ты больше не вправе выдвигать предложения, – бросил Холден. – Молчи и слушай.

– Ты же знаешь, обиженный. Не умею.

В горло будто песка насыпали, с каждым словом становилось больнее – я закашлялся так, что, казалось, выплюну внутренности. Тристрам стоял почти напротив, чуть сбоку, и смотрел пристально, сжав губы в тонкую полоску, пока наконец не бросил попытки и, пробормотав что-то вроде: «Совсем из ума выжили, да это же смешно!», подошел ко мне с графином воды. Сначала она причиняла лишь больше боли, но потом все же утолила жажду и разлилась по телу теплом. Тристрам молча вернулся на свое место, не дождавшись благодарности.

Подземелье имело неправильную форму, особенно с учетом захламленных стеллажей, раскиданных по углам, но походило на овал, с двух полюсов которого открывался отличный вид на все помещение. На одном из них, словно воришка или изменник, звенел цепями я. На другом, в окружении пятерых Верховных, со стула с торжествующим выражением на лице встала Кьяра.

– Итак, особое собрание Гептагона объявляется открытым, – звучно произнесла она, смакуя каждое слово и даже не пытаясь скрыть удовольствие. – Причина, по которой мы оказались в этом богами забытом месте Ателлы, заключается в том, что седьмой Верховный, Эгельдор, предал доверие Верховного совета, нанес непоправимый вред его репутации и поставил под угрозу собратьев, школу и всех ее учеников. Сегодня нам предстоит осудить его и сообща выбрать наказание, соответствующее тяжести его проступков.

В руках Кьяры вдруг оказалась небольшая стопка конвертов. Она небрежно просмотрела их, будто хотела убедиться, что все на месте, затем подошла к Томико, занимавшей крайнее место в ряду участников заседания, и вручила ей.

– Все должны ознакомиться с первым доказательством вины. Прошу, передавайте дальше, когда просмотрите сами. Перед вами письма Эгельдора, хоть он и набрался наглости называть их отчетами, которые я приказала писать мне по мере наблюдения за солианским королем. О нем ходит множество слухов, которые требовалось подтвердить или опровергнуть, раз уж выдалась возможность. От этого зависит безопасность многих невинных, а в наши обязанности входит их защищать.

Я не сумел сдержать смешка.

– И много невинных вы спасли, госпожа директор?

Кьяра не отреагировала ни словом, ни даже взглядом, невозмутимо продолжив речь:

– Следовало ожидать, что он не выполнит мою просьбу в полной мере – боги послали нам испытание в лице Эгельдора, пытаясь пошатнуть веру мира в Гептагон и его членов, но прежде с этой проблемой удавалось справляться. Я предполагала, что он будет пить и развлекаться, пропускать мимо ушей важные сведения, разозлит каких-нибудь знатных особ и вскоре уедет из Тэлфорда, не сделав ничего полезного. Но он поступил хуже, куда хуже: он солгал.

Вчитываясь в одно из моих писем, Тристрам нахмурился и, когда Холден нетерпеливо вырвал несчастную бумагу у него из рук, поднял озадаченный взгляд на главу Верховных.

– И в чем же заключается его ложь? – поинтересовался Тристрам. – Судя по этим отчетам, он поработал как никогда честно.

– Он скрыл… – начала Кьяра, но я тут же ее перебил:

– Умолчать не значит солгать.

– …что кровь божества все же течет в венах солианского короля, и она не просто проснулась – она плохо поддается контролю.

– И что он успел натворить? – продолжал Тристрам.

– Мы судим Эгельдора, а не солианского короля, – встрял Холден.

Из их уст это звучало так пренебрежительно, что я не выдержал и напомнил:

– У него есть имя.

Никто снова не обратил на меня внимания. Только Лорелея бросила короткий взгляд – и, как только я поймал его, смущенно отвернулась.

– Но это имеет значение, – настаивал Тристрам, разглядывая последнее письмо. Я силился вспомнить, о чем писал в те дни, однако в голове было пусто. – Если Эгельдор совершил непростительную ошибку, не сказав нам о происходящем, значит, это принесло вред, не так ли? И я хочу знать, какой.

– Ты же слышал о том, на что способны потомки богов, Тристрам. И не смей отрицать – я сама тебя учила. Сам факт того, что об опасности не сообщили, уже смертельно опасен. Для всех нас.

Перед глазами пронеслись образы из мира, который я покинул, надеясь избежать погибели. Ритуал Вуарре мог раскрошить нас на пылинки и оставить беспечно летать меж бесконечным множеством миров. Тогда Кьяра, наблюдая за бесчинствами Фабиана и его жестокой местью за разбитое сердце, безусловно, боялась за свою жизнь. Но чего страшилась теперь?

– Он столько лет ослушивался вас, делал все те ужасные вещи, убивал и предавал. Столько лет боги прощали его, позволяли ему жить, чтобы затем сделать одним из Верховных. Почему… сейчас?

Вопрос Зарии поразил меня, без преувеличений. Как