Дипломат. Игры компромиссов 4 - Владимир Неровитов

Нойер затянулся остывшей сигаретой. Оставался самый сложный узел — Ледниковы. Информацию об их аресте Айзенберг получил по своим каналам, и журналист должен был преподнести этот факт как главную провокацию сил, стремящихся сорвать двухсторонний диалог. При этом ему требовалось филигранно балансировать на грани, ни в коем случае не выдавая собственной осведомленности.

«Слухи об аресте Ледниковых — высокопоставленного советского дипломата и его супруги, — которые в последние часы активно циркулируют в кулуарах Бундестага, лишь подтверждают худшие опасения аналитиков, — строчил Нойер. — Похоже, мы наблюдаем скоординированную попытку радикальных игроков — как в Восточном Берлине, так и в Москве — разрушить хрупкий мост доверия. Циничный размен Ледниковых, организованный Штази, и последовавшее за этим давление на советское дипломатическое ведомство в Бонне — это не локальный инцидент. Это прямой саботаж новой восточной политики. Если миссия Шмакова закончится разгромом посольства Истомина и заменой карьерных дипломатов политическими назначенцами, последствия для европейской стабильности окажутся катастрофическими».

Фридрих закрыл колпачком перо любимой ручки. Статья была готова. Она получилась именно такой, как просил Айзенберг: конкретной, хлесткой, с безупречной политической логикой. Но главное — этот материал полностью переворачивал ситуацию для комиссии Шмакова. Теперь любой агрессивный шаг партийного контроля против Басова или Истомина в глазах западной общественности и немецкого правительства выглядел бы как признание в саботаже и слабости.

* * *

Выделенный для работы комиссии кабинет в конце коридора на втором этаже посольства в Бад-Годесберге встретил Шмакова и его людей приятной прохладой и почти стерильной тишиной. Окна выходили во внутренний двор — никакого уличного шума, никаких лишних глаз. На стандартном дубовом столе уже громоздились три пухлые папки из плотного серого картона. На каждой из них аккуратным почерком референта было выведено: «Политический отдел. Аналитические записки и отчеты. Копии».

Геннадий Иванович обреченно опустился в глубокое кожаное кресло и первым делом потянулся к бутылке «Боржоми», которую предусмотрительная Серафима Павловна распорядилась поставить на рабочий стол вместе с парой стаканов. Ледяная, колючая минералка обожгла пересохшее горло, и Шмаков наконец-то почувствовал, как тупая, изматывающая боль в затылке начинает медленно отступать. В голове прояснялось. Вместе с физическим облегчением возвращалась и его привычная аппаратная злость.

— Савелий Петрович, — не оборачиваясь, хрипло бросил Шмаков. — Заприте дверь изнутри. Присаживайтесь. Будем смотреть, что тут за апостолы геополитики собрались.

Пуговкин, чье лицо после ледяной воды и двух чашек крепчайшего кофе тоже приняло осмысленное выражение, поспешно опустился на стул напротив.

Анна Никаноровна Бурая направилась в бухгалтерию. В первую очередь она намеревалась проверить ведение строгого учета валютных средств, начисление и выплату заработной платы сотрудникам, оплату аренды помещений, коммунальных услуг, содержание автопарка и представительские издержки. Последние ее интересовали особенно. Именно здесь Бурая рассчитывала обнаружить статьи расходов, которые впоследствии сможет трактовать двояко.

Однако Анну Никаноровну ждало жестокое разочарование. Бухгалтерские документы зарубежных представительств Советского Союза относились к категории секретных. Ответственные сотрудники давали подписку о неразглашении и находились под постоянным контролем со стороны резидентуры КГБ, так как через финансовые ведомости можно было отследить реальный кадровый состав и специфические расходы миссии. Бурая необходимым допуском не обладала.

Ситуация возникла патовая. С одной стороны, посольство могли заподозрить в намеренном желании скрыть реальное положение дел, с другой — эта бухгалтерия была настоящей находкой для любой иностранной разведки.

Уязвленная и злая, Анна Никаноровна была вынуждена ни с чем вернуться в выделенный комиссии партконтроля кабинет. Порог она переступила с таким видом, словно только что лично раскрыла заговор империалистов в самом сердце дипмиссии.

— Геннадий Иванович, это немыслимо! — эмоционально заверещала Бурая, с грохотом опуская свою любимую сумку на край стола. — Посольский бухгалтер по самые уши забаррикадировался комитетскими инструкциями, как будто партия у нас уже ничего не значит. Меня близко не подпустили даже к зарплатным ведомостям! Заявили, мол, не имею соответствующего допуска. Это уже какое-то государство в государстве получается! Нахалы прикрываются чекистами, чтобы сорвать партийный контроль!

Шмаков недовольно поморщился. Бурая прервала его на самом интересном месте. Он как раз дочитывал аналитическую записку Басова, в которой тот обосновывал необходимость привлечения дополнительных кредитов для советской легкой промышленности. Логика советника — человека, с которым он еще не был знаком, но который должен был стать одной из главных мишеней карающего меча партии, — Геннадия Ивановича по-настоящему увлекла. Он и сам на досуге не раз задумывался о том, что пришло время менять подходы к организации производства и распределению материальных благ. Но в отличие от Басова сделать свои крамольные умозаключения достоянием общественности так и не решился.

С каждым очередным послевоенным годом уровень жизни советских людей рос, а вместе с ним — и желания, и устремления к более сложной, комфортной жизни. У специалиста по истории партии хватало внутреннего цинизма, чтобы признать очевидное: великие цели построения коммунизма могут элементарно разбиться о быт. И тогда уже не мировой империалистический заговор, а простая советская баба станет могильщиком первого в мире пролетарского государства.

— Уймитесь, Анна Никаноровна, — раздраженно пробасил Шмаков, осадив ревизоршу взмахом ладони. — Не нам с вами учить Андропова, как писать инструкции. По большому счету, бухгалтер прав. Если бы они открывали свои платежные ведомости каждому партийному инструктору, половина Лэнгли осталась бы без работы еще до обеда. Спорить с Комитетом из-за представительских расходов или путевых листов посольского гаража — верный способ свернуть себе шею. Не там копаете. Садитесь и лучше посмотрите вот сюда.

Он развернул к ней первую папку. На титульном листе красовалась одобрительная виза Генерального секретаря. Шмаков постучал толстым указательным пальцем по строчкам докладной записки политического советника.

— И так везде, — Шмаков от души стукнул кулаком по столу. — Вся их деятельность — открытая книга для Генсека. Более того — одобрена и инициирована им. Понимаете, о чем я говорю?

В комнате установилась мертвая тишина. Похоже, все трое думали об одном и том же. Первой нарушила молчание Анна Никаноровна.

— Так я не поняла, а кто здесь расстрельнная команда: мы или они?

Шмаков гомерически расхохотался.

— За что, Анна Никаноровна я вас особенно ценю, так это за умение выдавать исчерпывающие формулировки, — сквозь смех заметил он. — Выглядит, нас с вами основательно подставили.

Пуговкин побледнел. Он с самого начала рассматривал эту командировку как своего рода трамплин, как мощный карьерный толчок. Разбираться в сути происходящих вокруг посольства процессов Савелий Петрович не хотел, да и не собирался, твердо придерживаясь принципа: меньше знаешь — лучше спишь. И вот, пожалуйста, — такого поворота он не пожелал бы и врагу.

* * *

Теплый июньский день подходил к концу. На улице было парко, а обещанный синоптиками дождь все