Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

— Спасибо, господин оберст-лейтенант, — сдавленно выговорил Мозер.

Следом высказал слова благодарности Кесслер, и даже обычно молчаливый Хаас, за целый день не выговоривший и двух десятков слов, глухо поблагодарил.

Один Ростовцев молчал. Он едва стоял, держась за подоконник, и всё смотрел на лежащего старика.

— Как вы узнали? — спросил он, наконец.

— Я не знал, — отозвался Рейнгардт, пряча пистолет. — Я подозревал.

— А когда вы поняли наверняка?

— Когда он налил себе из второго чайника.

— Я к тому времени уже выпил отвар.

— Да. — Рейнгардт выдержал его взгляд. — Вы выпили на одну секунду раньше, чем я понял. Эта секунда, Ростовцев, будет вам уроком. А вам всем, — он обвёл группу глазами, — уроком будет этот дом. Такого урока я бы вам дать не смог при всём желании. Запомните его.

— А если бы я успел выпить больше? Я же мог…

— Отставить истерику, Ростовцев, — отрезал Рейнгардт. — Вы живы. Остальное наука.

— Наука… Что за наука? Вы учите нас стрелять. Метко стрелять…

— Нет. Не только. — Рейнгардт застегнул кобуру и поглядел на него в упор. — Я учу вас не только стрелять. Я учу вас убивать любыми способами. И выживать любыми способами. Вы ещё будете мне благодарны. Все вы. Когда пройдёте мясорубку Сталинграда. Да, господа, именно так: здесь начинается настоящая мясорубка. Никакой скорой победы, которую обещает командование, не будет. Я это вижу. И пусть в штабах думают иначе. Я старый солдат. И, к моему же сожалению, я прав.

Он отвернулся от печки и кивнул на выход.

— Идёмте. Вы согрелись достаточно. Мозер, Кесслер, помогите товарищу. И в расположении его сразу к врачу: что он выпил и сколько ему надо, чтобы свалиться, не знает никто.

Лотар и Хайнц подхватили было шатающегося Ростовцева под руки, но тот дёрнулся и высвободился.

— Я сам. — Он мотнул головой в сторону лавки. — Возьмите мою винтовку. И ранец. А мне нужна палка. Опора нужна.

— До врача дотерпите, а пока прочистите желудок, — подал голос Хаас. — Два пальца в рот, и всё нутро…

— Ну уж нет. Это мерзко.

— Зато было бы легче, — пожал плечами фельдфебель.

Упрямый Ростовцев вышел во двор сам, держась сперва за косяк, потом за плетень, а дальше уже будто цепляясь за один воздух. Дождь сёк по лицу, крупы в нём теперь было ещё больше, и после печного духа на секунду стало легче. Двор был крошечный, захламлённый, у забора темнел полуразвалившийся сарай. Палку искать было больше негде, и Ростовцев побрёл туда, распахнул перекошенную дверь.

И отшатнулся.

— Ну и вонь! — Он зажал нос рукавом. — Старик тут падаль держал, что ли…

— Падаль? — Рейнгардт, уже выходивший со двора, обернулся. — Какая падаль?

— Не знаю… Смердит, будто тысяча крыс разом сдохло…

Договорить он не сумел: его согнуло пополам и вырвало прямо себе под ноги.

— Вот и хорошо, — одобрил сзади Хаас. — Легче будет.

А Рейнгардт уже шёл к сараю, на ходу доставая плоский фонарик. Луч нырнул в темноту, заплясал по гнилым доскам и колотым щитам, по хламу, каким зарастает, кажется, любой дровяник. В дальнем углу пол сарая проваливался: там чернела яма старого погреба, кое-как прикрытая фанерными щитами и трухой.

— Ростовцев, — голос наставника прозвучал очень тихо, — вас не насторожил запах? Какие крысы. Вы только что избежали верной смерти. А вот кое-кто, похоже, не избежал. Кесслер, Мозер! Отодвиньте-ка щиты.

Кесслер с Мозером, морщась, влезли в сарай и принялись раздвигать фанеру над провалом. Луч фонарика ушёл вниз, в погреб.

Сначала из темноты выступил сапог. Немецкий солдатский сапог, торчащий из-под присыпки земли и трухи. Потом серый рукав шинели с ефрейторской нашивкой. Потом ещё шинель и ещё.

Там были трупы, много трупов.

— О господи… — У Мозера тряслись губы. — Считайте, у всех нас сегодня второй день рождения.

— Полагаю, мы далеко не первые его гости, — негромко сказал Рейнгардт. Луч фонарика прошёл по шинелям и погас. — Похоже, он зазывал их так же, как нас. С крыльца и с поклоном, погреться. В похоронной команде сверят жетоны со списками пропавших и опознают тела. Тогда узнаем точно, сколько и кого этот кровожадный старик сгубил.

Назад шли молча. Дождь брызгал в лицо, выдувая из ноздрей трупный дух, и Ростовцев глотал этот мокрый ветер, как воду. Ноги держали уже твёрже. Физически он окреп, но на душе было всё хуже будто бы с каждым шагом, совсем погано…

«Этот старик просто фанатик», — сказал он себе.

Не подошло. Фанатики кричат с пеной у рта, а этот кланялся и неторопливо подкладывал дровишки.

«Большевик».

Нет, тоже не то… Старик большевиков, вроде, не любил и сказал это искренне.

«Сумасшедший».

Вот уж верно нет, сумасшедшие не держат на печке два одинаковых чайника и не помнят, кому из какого налито.

Другого слова Дмитрий искать не стал.

Днём он застрелил автоматчика и знал: то был солдат красных, солдат с оружием. А беззубый старик был никакой не солдат — и умер, не выпустив из руки раскаленную ручку кипящего чайника, до последнего боролся, пытаясь не отравить, так хоть обварить врага. «Ты-то зачем с ними пришёл?» Ответа на этот вопрос у Дмитрия Ростовцева не нашлось ни по-русски, ни по-немецки.

Он выпрямил спину и, как мог, прибавил шагу. Только вопрос старика так и сидел в его голове…

Ростовцев не мог и предположить, что только что встретился с легендарным человеком и борцом. Что чуть не стал одним из тридцати солдат и офицеров, уничтоженных за эти недели Иваном Сусловым.

Что едва-едва не окончил своё шествие по русским землям в доме того, кому после окончания войны присвоят звание героя Советского Союза посмертно.

Глава 6

Ветер взъерошивал серую Волгу и гнал вдоль берега колючую водяную пыль. Раненых к береговому сортировочному госпиталю под кручей несли в тот день много. Их укладывали в землянки, а тех, кто не особо тяжелый, да поживее, оставляли под открытым небом: в укрытиях на всех места не хватало. Немец активизировался, атаковал на всех направлениях, и раненые прибывали со всех сталинградских участков. Вечером по