Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

всех: — Санинструкторы в счёт не идут. Уничтожать их, разумеется, надо. Но это не та боевая единица, за которой мы охотимся. Санинструктор — не Призрак, не снайпер, не командир, не наводчик и не пулемётчик. Стреляйте по ним, только когда нет цели важнее, и не тратьте ни минуты на их выслеживание. Незачем. Они сами приползут к вам под пули. Для этого достаточно снять кого-нибудь поважнее выстрелом в живот и дать ему покричать: на крик санитар идёт, как щука на блесну. — Он осуждающе глянул на Мозера. — Так что плохо, ефрейтор. Плохо. Ноль. Вы единственный, кто провёл эту охоту впустую.

Мозер стоял, глядя в темноту перед собой, и щека, посечённая утром бетонной крошкой, горела так, будто по ней ударили ещё раз.

— Ну а теперь главное, господа. Что скажете о Призраке? Кто-нибудь из вас его видел?

Все молчали. Молчание это было особого рода, и Мозер чувствовал его нутром: ловушка. Скажешь «не видел», а Рейнгардт, возможно, видел, и тогда ткнёт тебя носом: как же так, стрелок, он ведь был у вас перед глазами. Скажешь «видел», и Рейнгардт ткнёт носом по другому поводу: его там не было, вы приняли за Призрака собственный страх. Оба ответа вели под удар, и все трое выбрали молчание.

— Молчите. — Рейнгардт неторопливо обвёл их взглядом. — А молчать не надо, господа. Вы обязаны уметь отвечать за свои слова. Любые. Я жду ответа.

— Был там один… — решился, наконец, Мозер. — Стрелок. Но он работал без оптического прицела. Однако… я слышал, что иные русские бьют без всякой оптики на сотни метров. Вдруг это и был Призрак?

— Вот как. И как же он выглядел?

— Я не разглядел…

— Не разглядели. А то, что на винтовке нет оптического прицела, стало быть, разглядели?

— Там было темно, в глубине проёма…

— Но силуэт вы видели.

— Видел. Маленький такой, худой, как мне показалось.

— Наш Призрак не маленький и не худой.

Рейнгардт неспешно расстегнул планшет и вытащил сложенную газету, прикрыв её ладонью от мороси. Сам он укрыться от дождя не старался, не вздрагивал и не морщился, будто вовсе не чувствовал забиравшейся в самые кости стылости. В руке у него была та самая, русская «Комсомольская правда», что дал ему полковник Лангенау. Он развернул её на нужной полосе и постучал пальцем по снимку: русский снайпер с винтовкой стоял на фоне кирпичной стены и глядел куда-то мимо объектива, вдаль.

— Вот, господа, как выглядит Призрак. Лица вы не разберёте на дистанции, и не надо. А вот силуэт его вы обязаны запомнить. Только не для того, чтобы узнать его при встрече. — Рейнгардт сложил газету. — А для того, чтобы понимать: тот, кого вы успели разглядеть, Призраком не является. Настоящий Призрак не даст вам разглядеть не то что лицо. Он не даст вам разглядеть даже свой силуэт. Запомните это, господа. Плохо. Очень плохо вы сегодня отработали.

Он убрал газету и шагнул из-под навеса.

— Возвращаемся.

* * *

Обратно шли по немецким тылам, через бывшие жилые кварталы, и дождь к ночи разошёлся вовсю: холодный и косой, в нём всё гуще мелькала крупа первого снега. За день на лёжках они продрогли изнутри до костей, а теперь ещё и вымокли сверху, и зубы у Мозера выстукивали частую дробь.

Здесь, в тылу, среди развалин ещё ютились уцелевшие хибары, и из трубы одной из них тянуло дымом.

— Вот бы сейчас погреться… — пробормотал Мозер, ни к кому не обращаясь.

И, будто услышав его, из хибары на крыльцо вышел сгорбленный старик в накинутом на плечи тулупчике. Он оглядел мокрую колонну без всякого страха и заговорил по-русски, удивительно певуче:

— И что ж вы такие мёрзлые-то все, горемычные… Зашли бы, обогрелись. Чайку бы испили горяченького, на травах у меня, на смородинном листе. А взамен мне ничего и не надо. Курева разве попрошу. Папироску хоть одну. Али махорочки щепоть, коли есть. Заходите, заходите, печка у меня тёплая.

Из всей группы понимал его один Ростовцев.

— Что он говорит? — спросил Рейнгардт.

Ростовцев перевёл. Рейнгардт поглядел на старика, на дымящую трубу, на своих стрелков, мокрых и уставших от бессонной ночи.

— В дом, — скомандовал он. — Полчаса. Необходимо согреться: не хватало мне воспаления лёгких в группе.

И они по одному, пригибаясь под низкой притолокой, вошли в тепло, поближе к русской печке.

Глава 5

От большой беленой печи, сложенной почти под низкий потолок, к самому порогу веяло теплом живительным и согревающим. После суток на мокром камне, ледяном ветру и под дождём это казалось чем-то необычайным. Мокрые шинели сразу начали парить.

— Проходите, проходите, господа германцы, — суетился старик, прикрывая за последним дверь и задвигая засов, чтобы не пустить ветер. — Вот сюда, к столу давайте. Вы нынче гости почётные. Сейчас в печку подкину дровишек, сейчас всё будет.

— Спасибо, отец, — сказал Ростовцев по-русски.

Вышло сухо и немного резко, будто эти слова отрезали ножом. Но старик так и замер с поленом в руках.

— А ты, стало быть, сынок, по-нашему понимаешь?

— Я русский.

— Эво оно как! — Старик сощурился. — Русский! А я уж думаю, отчего говор такой чистый. А меня, сынок, Иваном звать. Иван Суслов. Сусловых, сынок, по России много. Род простой, крестьянский, зато широко по земле рассеянный: куда ни плюнь, всюду Сусловы найдутся.

— Не слыхал, — сказал Ростовцев.

— Ну и ладно, ну и бог с ним, — легко согласился старик и загремел утварью у печки. — Занимайте места-то, занимайте…

Группа рассаживалась по лавкам, составив рядом, у стены, мокрые и стылые карабины. Один Рейнгардт садиться не стал: отошёл к печке и грел руки о горячие кирпичи. Хаас пристроился на лавку с краю, поближе к выходу, как садился всегда и везде. Мозер устроился в угол, поудобнее, аккуратно пощупал и потер щеку, посечённую утром бетонной крошкой. Щека до сих пор так и горела.

Рейнгардт бегло, по привычке, оглядел домишко. Бедная обстановка в доме, самая обычная. Дощатый пол, прикрытый у порога истрепанной дерюжкой. Колченогий стол, две лавки да пара табуретов. Печка с лежанкой, ниже на печке чернели бока двух больших закопчённых чайников. На полке чугунок с деревянными ложками, керосиновая лампа с надтреснутым стеклом. На гвозде висел старенький тулупчик, из которого клочьями