Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

— Пусть покруче нагреется, пожарче. Я, грешный, люблю, чтоб кипяток был, — сказал он, улыбаясь беззубым ртом. — Ну, пробуйте, гости. Только дуйте, дуйте, не обожгите ни губы, ни руки. А ты, сынок, понюхай сперва, понюхай, как душисто пахнет. Это у меня травки разные, сам по балкам собирал, да смородинный лист добавил. Такого чаю ты, вот те крест, в жизни не пробовал и нигде больше не попробуешь.

От кружек и вправду поднимался густой и пряный пар, пахло сеном и какой-то горьковатой травой. Запах был смутно знаком, будто бы из самого детства. Печка разгорелась, по хибарке волнами плыло тепло, и после суток на ветру клонило в дрёму.

Ростовцев пригубил первым. Пить обжигающий чай он умел, как умеет всякий русский, и сделал глоток со вкусом, чувствуя, как горячее катится внутрь и расходится по промёрзшему телу.

— Ух, горячо! — Мозер сунулся было губами, обжёгся и замахал ладонью.

— Не люблю чай на травах, — проворчал Кесслер, чуть касаясь, грея о кружку руки и не решаясь отпить. — Но согреться надо. Никогда так не мёрз.

— Это ещё не началась русская зима, — усмехнулся Ростовцев. — Вы, господа, пока не знаете, что такое настоящий мороз.

Тепло делало своё дело. Веки у Ростовцева тяжелели, разговор доходил до него будто через вату. «Разморило, — подумал он. — Печка да бессонная ночь, вот и разморило». Он поставил локти на стол и опустил на руки голову, которая сделалась тяжелой и гулкой.

— Что-то я устал сегодня, — выговорил он. — Недосып этот постоянный. И погода мерзкая…

Старик у печки снял второй, уже разогревшийся чайник, плеснул себе в кружку на углу стола и шумно подул.

Ростовцев потянулся к своей: отхлебнуть ещё, согнать с глаз пелену. Он был единственным, кто выпил глоток, остальные еще старательно дули на свои кружки.

Сзади шагнули, и кто-то вдруг выбил кружку у него из пальцев. Она покатилась по столу и грохнулась на пол со звоном, расплёскивая чай по затёртым половичкам и доскам.

— Не трогать чай!

Это был голос Рейнгардта, и гаркнул он так, что вздрогнули все, а Мозер даже подпрыгнул на табурете. Их наставник, невозмутимый, никогда не повышавший голоса, сейчас буквально выкрикнул эти слова. Никто не ожидал от него крика.

— Кружки на не трогать! В них яд.

— Что?.. — в голос выдохнули за столом.

Ростовцев вскочил, и его тут же повело. Пол качнулся, ушёл из-под ног. Он схватился за стену, промахнулся, облокотился о грязный подоконник заколоченного оконца и повис на нём, хватая ртом воздух.

— Видите, что с Ростовцевым, — уже обычным своим голосом сказал Рейнгардт. — Этот русский старик хотел нас отравить.

— Не может быть, — пробормотал Дмитрий. Язык слушался плохо. — Он же… он же… Он против Советов… я с ним говорил.

— Вы слишком наивны, Ростовцев. И слишком доверяете своим соплеменникам. Они хитры, как лисы, и коварны, как гадюки. А вы… — Рейнгардт повернулся к нему, и голос его стал жёстким. — Вы теперь немец, Ростовцев. Вот и полюбуйтесь, что ваш соплеменник хотел с вами сотворить. И стойте, как солдат! Что вы виснете на подоконнике, как пьяный портовый грузчик!

«Вы теперь немец». Слова были правильные. Дмитрий сам повторял их себе много лет. Отчего же сейчас они прозвучали так, будто у него что-то отняли? «Чепуха, — оборвал он себя. — Это все усталость».

И Ростовцев через силу встал.

Оттолкнулся от подоконника, выпрямился во весь рост, хотя пол под ним так и ходил волнами, будто бурное море, а ноги стали ватные. Вскинул подбородок, взгляд прямой держал — он ведь казак. И посмотрел старику в глаза.

— Это яд? За что вы так с нами? — спросил он тихо. — Почему?

Старик поставил свою кружку. И распрямился тоже, куда только подевалась вся его согбенная угодливость. Перед ними стоял абсолютно другой человек, жесткий и будто тёмный, со спокойным и твёрдым взглядом. Такой взгляд не у всякого бывалого солдата увидишь.

— Мои предки врагов били по мере сил, — сказал Иван Суслов. — Кого в лес завели. Кого на тонкий ледок заманили глубокого озера… А я, вишь, стар стал. Я чайком… — Он поглядел Ростовцеву в глаза и докончил, раздельно и внятно: — Неужто ты думал, сынок, что я Россию-матушку на ваш табак променяю? Не бывать такому. Сгинете вы все на земле русской… Вспомнишь еще мои слова…

Всё сказанное этим глухим, тяжёлым тоном так и застряло у Ростовцева в груди, легло там твёрдым, гранёным, режущим осадком: не вытащить, не выдохнуть. Кого в лес завели. Кого на ледок заманили… Из детства, сквозь ядовитую муть, поднялось имя одного русского. Костромской мужик, что зимой заманил польский отряд в глухое болото и сгинул там вместе с ним. Отец водил Дмитрия на «Жизнь за царя» в эмигрантском театре, сидел рядом, то и дело поднимал руку к глазам и всё шептал: запоминай, это про нас, про русских. И мальчишкой Дмитрий сидел в том зале и смотрел, как борется старик — за русских, против пришлых. И сам был будто бы с ним. А нынче пришлым с оружием на этой земле стоял он сам.

«Триста лет их заводят в этот лес, — оглушённо подумал Ростовцев. — Всех, кто приходит с оружием. Сегодня в тёмную чащу пытались завести меня».

А старик всё смотрел на него долгим, осуждающим взглядом. И во взгляде была вся его жизнь, прошлая жизнь, потому что Иван прекрасно понимал, что осталось ему всего ничего, последние минуты. Или даже меньше.

— А ты, сынок? Как? — проговорил он, уловив на себе ответный взгляд Ростовцева.

— Что — как?

— Ты-то зачем с ними пришёл?

И, оставив вопрос висеть в воздухе, старик вдруг разом, по-молодому развернулся к печке и резко схватил с плиты второй чайник, кипящий, за дужку голой рукой.

Выстрел ударил раньше его замаха.

Бах!

В тесной хибарке выстрел из парабеллума прозвучал оглушительно, будто орудийный. Чайник грохнулся на плиту, плеснув кипятком по чугуну и наполнив помещение ядовитым паром.

— Не дышать! — воскликнул Рейнагрд.

Старик на секунду замер, а потом повалился кулём, ничком на земляной пол. Из дырочки во лбу, аккуратной, побежала вниз красная дорожка.

Рейнгардт опустил парабеллум и распахнул дверь, выпуская пар.

— Будьте внимательны, господа,