Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

Ростовцев же вспомнил стариковскую просьбу с крыльца, достал портсигар и выложил на стол три сигареты.

— Держи, отец. За постой.

— Вот спасибо, сынок, вот уважил старика. — Суслов бережно, двумя пальцами, собрал сигареты и спрятал в какую-то коробочку, как сокровище. — А то ведь живу тут один, как сыч, курева с лета не видал. Сейчас, сейчас чаёк соберём, всё честь по чести. Потерпите, господа германцы.

— Что он сказал? — спросил Рейнгардт.

Ростовцев перевел, а оберст-лейтенант внимательно посмотрел на старика. Тот между тем, будто нашел родственную душу, с кем можно поговорить, снова обратился к Дмитрию.

— А как же ты, сынок, к немцам-то подался? — спросил он, гремя кружками на полке. И тут же замахал рукой: — Да нет, нет, ты не подумай, я не в осуждение. Какое моё дело. Я вот сам им, вишь, прислуживаю. С крыльца вон кланяюсь, в дом зазываю. Чайком отогрею, а за то, глядишь, и табачок перепадёт. Уже перепал… Я же понимаю: господа-то теперь вы. А не советская власть…

— А как ты относишься к советской власти? — с недобрым любопытством спросил Ростовцев.

— А где она, советская власть-то? — Старик обернулся, и лицо у него сделалось горестное. — Ты по городу шёл, видал её здеся? То-то и оно. Пришла она, сынок, при царе. Царя согнала. А после, гляди-ка, и сама сгинула. Эх, милый ты мой. Я ведь на своём веку всякого перевидал. При царе жили как: урядник дерёт, барин дерёт, а порядок был. Потом власть народная пришла: бар согнали, урядника согнали, а драть с крестьянина меньше не стали. А простому человеку что при тех, что при этих одна наука: терпи. И я так скажу: чтоб народ не мучили, порядок в стране нужен. Крепкий порядок. А кто его в войну наведёт? Тот наведёт, кто победит. А побеждаете, гляжу, вы, господа немцы. Вам, выходит, и царствовать на моей земле.

Говорил он тихо, будто сам себе у печки сетовал, и была в его голосе застарелая усталость, потёртая, как дерюжка на половицах.

У Ростовцева свело скулы.

— Что ты несёшь, старик, — сказал он резче, чем хотел. — Царствовать. Мы пришли уничтожить коммунистов. Коммунисты — это зло, понимаешь? Мы это зло выжжем и вас освободим. А тебя, считай, уже освободили. — Он заговорил спокойнее, вышло даже покровительственно: — Вот что. Я запишу твои данные и подам коменданту: старик Суслов обогрел солдат, напоил горячим чаем, помогает. Тебя возьмут на заметку. Может, работу дадут. Не сейчас, так скоро: вот скинем красных в Волгу, и на этой земле понадобится учёт, понадобится порядок. Ты грамотный?

— Да куда мне, — отмахнулся старик. — Стар я уже, сынок, для любой работы. Отработал своё, вся моя работа нынче при печке.

— На что же ты живёшь?

— А на что бог послал. — Старик развёл руками, пальцы и ладони были в трещинах и морщинах. — Что бог послал, то и кушаю. Так что уж извиняйте, господа немцы, накормить не накормлю, да не из жадности. А чаёк, вот он, поспел уже.

Он снял с печки один из чайников, тот был железный, закопчённый до угольной черноты, и поставил на стол.

— О чём вы с ним всё говорите, Ростовцев? — спросил от печки Рейнгардт.

Он не понимал по-русски ни слова и всё это время следил за ними, как за игрой в карты: читал по лицам.

— Ни о чём особенном, господин оберст-лейтенант. Русский говорит, что этой стране нужен порядок. И что он рад, что, наконец, порядок будет от крепкой руки великой Германии.

Старик такого не говорил. Но Ростовцев переводил, как слышал, а слышал он русскую речь давно уже на свой лад.

— Что-то по его виду не скажешь, что он рад видеть нас в своём родном городе.

— Он просто переживает. За свой народ, за свою родину.

— А вы, Ростовцев? — Рейнгардт смотрел на него пристально, не мигая, и отсветы огня ходили по его серому лицу. — Вы тоже переживаете за свою родину?

— Моя родина — великая Германия, — ровно ответил Ростовцев. — А Россия… Россия вторая родина. И переживаю я лишь об одном: слишком долго мы освобождаем её от Советов.

— Слишком долго, — повторил Рейнгардт. — Что для вас «долго», ефрейтор? Вы только прибыли в Сталинград. У вас будет возможность лично ускорить этот процесс. Проявить себя. И я надеюсь, рука у вас не дрогнет, когда нужно будет убить русского.

— Сегодня же не дрогнула, — сказал Ростовцев.

Сказал твердо, а перед глазами встал сегодняшний убитый, с автоматом: как он высунулся из проёма, как осел после его точного выстрела в шею. После такого не выживают, он сам это сказал на разборе, и сказал правду.

— Хорошо, — кивнул Рейнгардт как ни в чём не бывало. — Потому что если дрогнет у вас, то не дрогнет у меня. Когда я буду стоять за вашей спиной. Помните об этом, Ростовцев.

— Я патриот, — с вызовом ответил Дмитрий. — И заградительный отряд мне не нужен.

Слово было советское, но смысл его понял бы любой солдат вермахта. Свои порядки поимки и наказаний имелись и у немцев: ещё с зимнего бегства из-под Москвы позади отходящих частей выставлялись специальные линии, и полевая жандармерия отлавливала бегущих и отставших для военно-полевых судов. Солдаты этих жандармов с их железными бляхами на цепи люто ненавидели и звали цепными псами.

Рейнгардт выслушал эту дерзость молча. Только уголок его рта дрогнул — похоже, он был вполне доволен ответом своего подчиненного.

Старик тем временем расставил эмалированные кружки с отбитой по краям эмалью. Мозер поглядел на сколы на ободках и брезгливо поморщился.

— Дмитрий, — вполголоса позвал он. — Спроси у него, они… точно чистые?

— Я не буду это спрашивать, — отрезал Ростовцев. — Брезгуешь, так не пей.

И первым взял кружку, показывая всем видом, что ничто русское ему не чуждо и никогда чуждо не было. Мозер вздохнул и взял тоже. После нынешнего разбора весь его обычный гонорок вышел, и хотелось одного: согреться и чтобы этот бесконечный день поскорее закончился.

Старик поднял чайник и разлил всем пятерым, до самых краёв. Чайник вернул на