Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

в шесть слоёв и стал капать эфир по капле, следя за дыханием. Татьяна досчитала, судя по губам, до двадцати с чем-то, дыхание её выровнялось и отяжелело, и Нюра взялась за скальпель. Больше всего она боялась даже не разреза: вских разрезов она навидалась за свою работу. Она боялась действия эфира, той черты, за которой сон переходит в остановку дыхания, и не заметить эту черту было проще простого. На наркозе стоял обычный, хотя и бывалый санитар Лукич, и от его старых глаз теперь зависело всё.

Дальше руки сами повторяли движения, десятки раз виденные у операционного стола. Йод широким мазком вокруг, стерильная обкладка, короткий разрез над припухлостью. Из раскрытой гематомы вышли крупные тёмные сгустки.

— Тампон.

Лукич промокнул кровь. Нюра осторожно раздвинула края раны, убрала ещё один сгусток — и в глубине коротко толкнула алая струйка. Вот он, источник. Небольшая артериальная ветвь всё это время продолжала кровить.

— Зажим.

Нюра перехватила сосуд с одной стороны повреждения, затем нашла второй конец и взяла его ещё одним зажимом. Кровь перестала прибывать. Только после этого она перевязала оба конца кетгутом, затянула узлы и несколько секунд смотрела в рану, убеждаясь, что больше ничего не кровит, сухо.

Лукич работал рядом молча: промокал тампоном там, куда она показывала, и подавал инструмент.

На середине работы дыхание Татьяны под маской вдруг стало заметно реже.

— Аннушка, дыхание! — воскликнул Лукич.

Нюра сразу отложила зажим на стерильный лоток. Лукич уже снял маску, запрокинул Татьяне голову и обеими руками выдвинул нижнюю челюсть вперёд.

— Пульс?

Нюра нашла его на шее. Толчки были слабые, редкие, но шли. Несколько секунд показались бесконечными.

Потом Татьяна судорожно втянула воздух. Первый вдох вышел хриплым, второй — глубже, третий уже лёг почти в прежний ритм.

— Есть, — тихо сказал Лукич.

Маску он вернул не сразу. Подождал ещё несколько вдохов, убедился, что дыхание держится, и только тогда снова начал понемногу давать эфир — реже прежнего, не сводя глаз с лица раненой. На щеке у бывалого санитара подрагивала жилка.

Где-то наверху, за кручей, тяжело ударило, следом грохнуло ближе, с бревенчатого наката посыпалась земля, и Лукич, не вздрогнув, не промедлив, одним движением накрыл инструмент стерильной салфеткой, а Нюра прикрыла собой Таню.

Дальше оставалась пуля. Нюра нашла её у дальнего края вскрытой гематомы. Пальцем прощупывался твёрдый продолговатый бугорок.

— Длинный зажим.

Лукич подал. Нюра осторожно раздвинула ткани, нащупала металл концами зажима. В первый раз пуля выскользнула. Во второй тоже. С третьего Нюра взяла крепче и медленно вытянула её из раны.

В тишине землянки пуля звякнула о металлический лоток. Для Нюры Ласточкиной это звучало так, будто она победила смертоносный свинец.

Только теперь Анна разглядела её. Обычная винтовочная пуля. Оболочка не расплющилась, лишь у носика виднелась небольшая вмятина. Должно быть, всё-таки косо зацепила ребро и изменила направление. Иначе трудно было объяснить, почему она прошла почти вдоль грудной стенки и осталась внутри вместо того, чтобы пройти насквозь.

Нюра ещё раз осмотрела рану. На ребре под пальцем чувствовалась небольшая шероховатость, но свободных костных отломков не было. Плевра оставалась цела. Главное она уже сделала: так долго кровившая ветвь была перевязана, кровь больше не набиралась.

Теперь следовало всё закончить и не делать лишнего. Огнестрельную рану, образовавшуюся через пробитый ватник, наглухо закрывать нельзя. Нюра промыла её, ещё раз проверила перевязанный сосуд и оставила в нижнем краю тонкий резиновый дренаж. Сверху легли стерильная салфетка и плотная повязка через плечо и грудь. Окончательно разбираться с раной будет уже хирург за Волгой.

Только тогда Нюра разогнулась и почувствовала, как ломит спину. Гимнастёрка между лопаток промокла от пота, а за открытой дверью стоял уже ровный предвечерний свет. Сколько времени она оперировала, так и не поняла. Казалось, что целую вечность.

Руки у Нюры задрожали уже потом, когда она отошла к тазу и стала отмывать их от крови. За столом они не дрогнули ни разу.

— Ну вот, Аннушка, — сказал Лукич, накрывая инструменты. — Получилось. Тебе бы в доктора идти.

— Рано прогнозы делать, Лукич. Пульс лучше посчитай.

Пульс всё ещё частил, но больше не слабел. Татьяну перенесли в землянку для тяжёлых, укутали и положили к ногам и по бокам фляги с горячей водой, обёрнутые ветошью. После кровопотери её знобило, и Нюра велела почаще менять остывшие фляги на горячие. К сумеркам кожа перестала быть такой холодной, а на восковых губах появился слабый живой цвет.

* * *

Очнулась Татьяна, когда снаружи стихал обстрел и у воды начинала собираться ночная переправа. Она долго лежала, глядя в бревенчатый накат, казавшийся ей теперь более близким и темным, потом медленно повела глазами, нашла Нюру, сидевшую рядом на снарядном ящике, и спросила слабым, но ясным голосом:

— Вы кто?

— Санинструктор Ласточкина Анна. Это я тебя оперировала, так что лежи смирно и руку не поднимай. — Она помолчала и, сама не зная зачем, прибавила: — Я… одноклассница Алексея Сотникова.

В тёмных, ещё плывущих от эфира глазах раненой сразу появилось внимание.

— Ты знаешь Алёшу?

Сказала и осеклась. Официальное «Алексей Фёдорович», которым она защищалась при чужих, не успело встать на место: эфирный дурман и страшная слабость, близость едва отступившей тьмы сняли защиту, и наружу вышло то имя, которым она называла его про себя.

— Вот как, — проговорила Нюра, и щеки у нее покраснели. — Он для тебя, значит, уже Алёша.

Татьяна закрыла глаза. Долго молчала, собираясь с силами, потом спросила тихо:

— Ты его любишь?

— С восьмого класса, — прямо сказала Нюра. — А ты?

Татьяна не ответила. Только пальцы медленно собрали в складку край шинели. Потом она сказала, делая паузу почти после каждого слова:

— Я за ним… не хожу, ты не думай… и он мне… ничего не обещал.

— Мне тоже, — сказала Нюра.

Она думала, что скажет это иначе. Что будет сильнее здесь, в землянке, где пахло эфиром и спиртом. Но голос вышел совсем обычным, тонким.

Потом стало тихо. За дверью плескалась Волга, кто-то из раненых попросил пить, Лукич прошёл мимо с чайником.

— Мы целовались, — сказала Нюра спустя немного времени, глядя перед собой. — Последний раз здесь, у воды, перед его уходом. Я сама его поцеловала.

Татьяна, собрав силы, отвернула лицо к тёмной земляной стене.

— Ты знала, кто я? — спросила она не сразу. — Когда оперировала.

— Знала.

— И всё