Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

— под гусеницами твоих же дружков и остался? Двадцать три года парню. Вы мирных живьём в землю зарываете, жжёте деревни по приказу своего Гитлера. Вам грабёж узаконили: тащить у мирных всё, что глянется, убивать без счёта и без причины. А я тебе с бутылкой виноват? Переведи, Алексей. Всё до слова переведи.

Столько нужных слов я не знал, да и бесполезно. Вон он какой, сидит и ухмыляется.

— Без толку, товарищ лейтенант, — сказал я. — Он же не слушает. Такому хоть кол на голове теши.

— Да я бы его сам прямо тут шлёпнул, — процедил Зубов. — Но пускай в штабе тряхнут, вдруг чего полезного выпытают. — Он помолчал. — А пока связать и засунуть в самый тёмный угол. Найдётся такой, Федосеенко?

— Найдётся, товарищ лейтенант. Есть закуток, там даже дверь уцелела. Замка нет, так мы его куском станка припрём.

Немец сидел с гордо поднятой головой. Понял, что допрос кончился, и проговорил напоследок — медленно, чтобы я успел перевести:

— Германия выиграет эту войну. У вас нет ни порядка, ни дисциплины, ни техники. Когда всё кончится, вы ещё поймёте, что сопротивлялись зря. И что порядок, который мы принесём, — для вас же благо.

— Что он там? — насупился Зубов.

— Что мы проиграем войну, — коротко сказал я. — А порядок, который они принесут, это, мол, хорошо.

В подвале стало тихо. Слышно было, как капает где-то вода да шипит карбидная лампа. Зубов медленно поднялся из-за стола. Он воевал в этом городе не первую неделю, хоронил своих каждый день, и сейчас в его сиплом дыхании что-то надломилось.

— Значит, благо. — Он обошёл стол. — Значит, варвары мы.

Подошёл и с ходу ударил немца в самодовольную рожу. Тот опрокинулся с табурета, застонал.

— Товарищ лейтенант, — сказал я. — Пленных бить нельзя. Но я бы добавил, от всей души.

— Хватит с него… а то еще окочурится. — Зубов постоял над ним, тяжело дыша. — Знаю, что нельзя. Я, брат, приказам не всегда покорный, дурной с малолетства. — Он поправил шапку и переступил через свою злость. — Всё. Больше не трону гниду. А то и впрямь сравняюсь с этой мразью. Поднимите его.

Немца подняли. Ухмылки на лице уже не было. Лицо стало жёстким, в глазах появился страх.

— Подождите уводить, про снайпера спрошу, — сказал я.

— Давай, — кивнул Зубов.

Я спросил. Долго спрашивал так и эдак. Танкист только качал головой: не знаю, мол, ничего не знаю. И, скорее всего, не врал. Откуда ему знать? Танки в глухой обороне не стоят. Пришли в бой, отработали и покатили дальше — или сгорели, или откатились. А снайпер тут орудует давно, сам по себе, и с танкистами ему не по пути.

— Пустой номер, товарищ лейтенант, — сказал я. — Не знает он. Ну или врет.

Немец смотрел на меня снизу вверх, и в глазах у него я читал одно: он уже понял, что его не расстреляют. И оттого, видно, осмелел напоследок. Заговорил сам, с вызовом и с гонором.

— Говорит, — перевёл я Зубову, — что они, немцы, культурная нация. Что международной конвенцией определен порядок обращения с военнопленными…

— Ишь ты, культурная нация, — процедил Зубов. — Я видел рвы за окраинными балками, которые и могилами не назовёшь. Просто воронка или яма, доверху полна телами наших. Все гражданские, старики, бабы… и дети. Их даже землёй не потрудились закидать: расстреляли очередную партию, свалили в яму и пошли. За что? Кто-то чем-то не угодил, кто-то под руку попал, или просто под карательное настроение.

И тут у меня в голове сложился план.

— Ну что ж, — сказал я по-немецки, глядя ему в глаза. — Говоришь, пленных вы не трогаете? Хорошо. Давай проверим.

Немец насторожился, не понимая, к чему я клоню.

— Наденешь нашу форму, красноармейскую. Ватник, шапку. И поползёшь вон туда, к своим позициям. Сдаваться. Посмотрим, как тебя примут.

— Что? — он так и вылупился на меня.

Мои слова для него звучали дико.

Я повторил, медленно. Он, наконец, понял и оживился, задышал часто.

— Вы меня отпустите? Даёте слово? И дадите белый флаг?

— Белого флага не дадим, — сказал я. — Доползёшь до своих позиций. Стрелять по тебе не будем. Крикнешь им, когда подойдёшь близко, что это ты, свой. А мы посмотрим, что они с тобой станут делать.

Немец явно обрадовался. Он думал, что перед ним недалёкий русский, который сам, по глупости, его отпускает. Доползти до сгоревших танков, а там уж рукой подать до своих. А уж свои примут и помогут. Так он, наверное, и прикидывал.

— Я согласен, — сказал он и даже подобрался.

— Что он там? — спросил Зубов.

Я отвёл командира в сторонку и вполголоса изложил.

— Так мы снайпера и выманим, — сказал я. — На бойца в ватнике и шапке, что ползёт к немецким позициям неизвестно зачем, он клюнет наверняка. Примет за разведчика или за диверсанта, а хоть и за сумасшедшего. Но такое ни один снайпер не пропустит. Палец сам спуск потянет.

— Хитро придумал. — Зубов даже повеселел.

И приятно ему было вдвойне: ненависть к этому танкисту в душе кипела такая, что он готов был прикончить его тут же, у стены, и не возиться. А так — и в дело человек пойдёт, и, глядишь, своя же пуля его настигнет.

— Живцом, значит, его пустим, — уточнил лейтенант вполголоса. — А он и не знает, что тут снайпер немецкий сидит. — Он помолчал. — А если тот не выстрелит? Немец же уйдёт. Сбежит.

— Будем надеяться, что выстрелит.

— А если нет? Снимешь его?

— Я ему слово дал, что мы стрелять не будем…

— Ну так, — Зубов поскрёб щетину, — если немец до танков доползёт и снайпер его не тронет, я его сам сниму. Я же дурной, говорил тебе. — Он прикинул, вспоминая в уме расстояние, и махнул рукой. — Хотя куда там, не достану. Далеко уже будет. Может, сам грохнешь тогда? Ты пойми, Сотников, любое слово, данное фашисту — не в счёт. Не грех его нарушить. Они, вон, договор с нами подписали о ненападении. И что? На весь мир договор нарушили в одну ночь — и ничего, не поперхнулись. А тут