Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

подкинули патронов — благо и моя самозарядка, и Гришкина, и мосинка Алии ели один и тот же наш винтовочный, семь шестьдесят два. Старый патрон, ещё царской поры, с выступающей закраиной на донце. За границей от такой схемы давно ушли, а нам она служила исправно: патрон упирался в патроннике закраиной, экстрактору было за что надёжно ухватить стреляную гильзу. Не самый изящный боеприпас, зато проверенный, и все советские боевые винтовки под него конструировались, и заводы такие патроны клепали миллионами.

Подкинули нам и специальных патронов: бронебойных да бронебойно-зажигательных, с калёным сердечником. Совсем немного, по паре обойм, но снайперу много и не надо. Их разделили мы с Гришкой между собой поровну.

Шли в темноте, иногда останавливаясь, подсвечивая в каком-нибудь укрытии карту, которую для нас перерисовали от руки, специально под этот выход. На ней нанесли и наши позиции, и немецкие — как есть по самым последним сводкам. Сплошной линии обороны тут не было и в помине. Немцы вклинивались в наши порядки, наши — в немецкие. Цех их, цех наш, а бывало, что и один цех пополам: одна половина за нами, другая половина за фрицем. И всё это могло меняться по нескольку раз на дню.

Ночь выдалась глухая и беззвёздная, самая для нас подходящая. Шли медленно, от одного здания к другому, подолгу замирая и слушая темноту. Город и ночью не спал: где-то далеко била артиллерия, взлетали и гасли ракеты, вычерчивая на низких тучах синие отсветы, а над северными кварталами стояло ровное зарево — там что-то горело давно и занялось явно ещё надолго. Пахло гарью, толом и иногда мертвечиной, к чему за эти месяцы я так и не привык.

Карта напоминала путаную схему, в которой сам чёрт ногу сломит. Посёлок лежал вкривь и вкось, здания раскиданы без какого-либо логичного порядка, а тут ещё и такой винегрет, чёткой линии фронта нет. Идёшь, вроде бы, по своей земле — и вдруг утыкаешься в развалины, где сидит немец.

Так мы едва не влипли. Гришка шел впереди и вдруг замер, прижался, а потом и вовсе упал.

— Немцы! — зашептал он, отползая назад.

— Вижу, — прошептал я и тоже залег, сделав знак Алие, но она и без жеста уже вжалась в землю.

Впереди, в развалинах, маячили силуэты с хорошо узнаваемыми очертаниями немецких касок.

— Давайте назад… — скомандовал я. — Быстро и тихо.

Нам удалось уйти незамеченными, остановились отдышаться.

Гришка сетовал:

— Я уж обрадовался, думал — дошли. Гляжу — впереди огонёк. А голоса-то не нашенские. Тьфу!

— Внимательнее, Григорий, смотри в следующий раз. Считай, повезло нам, — хмуро проговорил я. — Помалкивали бы фрицы — и вышли бы мы прямо на них… В общем, всё. Больше так не рискуем. Тут не понять, где наши, где немцы. Сделаем так…

Я развернул карту, прикрыл её от ветра своей самодельной снайперской накидкой, еще раз посмотрел на обозначения.

— Слушайте приказ. Отходим вглубь, к своим позициям ближе. Делаем дугу, вот так, — я провёл пальцем, — в сторону Волги, вдоль русла. И выходим к Коробейникову с тыла, где у него склады и железнодорожная ветка.

— Долго это, — почесал затылок Гришка. — Они же нас там ждут.

— Да, не быстро. Зато живые будем. Дольше идёшь, целее будешь!

Так и порешили. Только и по своим тылам ночью брести — забота не легче. Свои же в темноте примут за немецких разведчиков или диверсантов и невзначай шлёпнут. Идти надо было тихо, а тихо — значит медленно. К рассвету мы вымотались вконец, хоть днём и заранее поспали. Нужно было передохнуть, тем более что посветлу двигаться всё равно нельзя.

Забились мы в продуваемый всеми ветрами разрушенный барак, где до войны жили заводские. Половина крыши обвалилась, стену навылет пробило снарядом, но угол уцелел, и в этом углу нашлись железные койки с провисшими сетками. Мы стряхнули с матрасов бетонную крошку и штукатурку. Пахло сыростью и мышами. На стене ещё висел кусок газеты, довоенной, с фотопортретом улыбающегося рабочего-ударника. На часы первым я поставил Гришку — он сам напросился.

— Через два часа буди, сменю, — сказал я.

Алию будить в караул не стали. Не потому, что не доверяли, а рассудили так: мол, пока еще непривычная она к караульной службе, да и девушка, силы надо бы поберечь. Так мы думали. А вышло, что Валиева повыносливее нас с Гришкой: мы оба после госпиталя, а она к тяжёлой работе привычная, на кухне-то и вёдра ворочала, и котлы. Даже обиделась, поднявшись, что её обходят.

Голова моя едва коснулась матраса, и в сон я провалился разом. За войну выработалась привычка: используй любую минуту для сна. Спал я чутко, но с разбором. Дальние выстрелы, взрывы, гул самолёта — на них не просыпался. А вот шорох рядом, осыпь камешков, скрип доски под чужим шагом — от этого подбрасывало мгновенно.

Только уснул — как чую, кто-то подходит. Открыл глаза.

— Ты, что ли? — уставился я на Демидова. — Два часа уже прошло? Так быстро…

— Час всего, — прошипел Гришка, присев на корточки. — Алексей… там немцы.

— Какие немцы? — Сон слетел разом. — Откуда?

— Не знаю. — Он развёл руками. — То ли мы в темноте запутались и неточно вышли, а то ли всё поменялось.

Я подобрался к окну, выглянул осторожно.

По улице как ни в чём не бывало шли двое. В немецкой форме, а за спинами на лямках громоздкие жестяные термоса. Шли, не таясь, не оглядываясь, и оживленно переговаривались.

Тогда я ещё не знал, что немцы за ночь продвинулись, отбили изрядный кусок заводского посёлка. И Зубов, когда нас отправлял, того тоже не знал и знать не мог. Обстановка в городских боях менялась не то что за день — за несколько часов могло все перевернуться. Цех, склад или барак могли по три раза за сутки перейти из рук в руки. А эти двое шагали так спокойно, что сразу становилось ясно: тут теперь немецкий тыл.

Я снова склонился над картой, привязал местность к бумаге. По всему выходило — мы ровно там, где должен стоять батальон Коробейникова. Только вот никакого Коробейникова тут больше не было. Я вспомнил ночные разрывы, что молотили как раз из этой части, когда мы огибали посёлок по дуге. Похоже, немцы батальон смяли. Может, отступили наши?

— Вот что, Григорий и Алия, слушайте