Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

Гришка присвистнул сквозь зубы. Алия, уже проснувшаяся, только молча подобралась ближе.

— А раз так, — продолжал я, — уходить будем ночью. Сегодня сидим здесь и наблюдаем. Мы не знаем, где у них огневые точки, где гарнизон окопался. Сунемся — напоремся и погибнем в перестрелке ни за грош. Запомните оба: снайпер в ближний бой не лезет. Никогда. Всегда его избегает. Наши винтовки для ближних боев слишком медлительны, любому автомату всегда проиграют.

— Сидим, значица… — вздохнул Гришка, и тут же, оживившись, предложил: — А тех двоих с харчами на спинах шлёпнем?

— И нарушим сразу несколько правил снайпера, — сказал я. — Ну-ка, Григорий, какие, назови…

— Да ну тебя, Алексей. — Он насупился. — Заладил. Я же учёный уже, снайпер. Сколько можно-то меня экзаменовать. Я просто так предложил, знаю, что нельзя стрелять. А ты лучше Алию спроси. Чего меня-то сразу?

Гришка покосился на девушку и стушевался. Ему до смерти не хотелось выглядеть перед ней несмышлёным троечником.

— Ну ладно, ладно. — Он вздохнул. — Во-первых, силы противника не знаем. Во-вторых, цель не приоритетная, рядовые они, обычные. В-третьих, пути отхода еще не разведаны.

— Молодец. Садись, пять.

Так что теперь мы обосновались в бараке, по очереди наблюдая за местностью.

— Жрать охота — аж кишки сводит, — буркнул Гришка. И, поймав на себе осуждающий взгляд Алии, поправился: — То есть кушать хочется так сильно, что в животе крупинка за крупинкой, гоняется с дубинкой.

Я усмехнулся про себя. С того самого момента, как он добыл Алие винтовку, Гришка при ней держался иначе. Считал, видно, что открылся ей в чувствах, хотя ничего такого и не говорил. А эти его фразы неуклюжие, эта вдруг прорезавшаяся стеснительность — детский лепет, да и только. На фронте, где женщина редкость, многие бойцы так возле них увивались, кто в шутку, кто всерьёз, но комплименты сыпали щедро. А для Гришки это, видно, было что-то сокровенное и незнакомое. Я его пока не трогал, не наставлял, как лучше к девушке подход найти, ведь у нас здесь и сейчас боевая вылазка, а не лямур-тужур.

Но подсказать парнишке как-нибудь на досуге так и тянуло. Ещё дождаться бы нам этого досуга…

Позавтракали тушёнкой, не разогревая: огня разводить нельзя. Забились в самый тёмный угол и осторожно закидывали в рот куски, чтобы ложка о банку не звякнула.

* * *

Время тянулось медленно. Мы сидели в темноте по углам, по очереди наблюдая за улицей через голые оконные проёмы, и я по крохам собирал картину немецкого тыла. Вот протарахтел мотоцикл с коляской. Вот двое солдат протащили катушку кабеля. После полудня мимо нашего барака прошли двое рядовых с карабинами, а с ними унтер-офицер с автоматом, явно из тылового обеспечения, хозяйственник.

— Разгуливают, как по Бродвею, — зло прошептал Гришка. — Как у себя дома.

— У них дома Бродвея нет, — шепнул я. — Бродвей в Америке.

— Ну и ладно… Главное, чтоб по Красной площади им не гулять. Не про них она.

Группа шла между нашим бараком и соседним. Соседний был посправнее, даже почти уцелел, оттого мы ночью в него и не сунулись: в развалинах-то безопаснее, а целое здание немец может и обыскать.

И тут один из троих вдруг остановился. Обернулся к целому бараку, ткнул пальцем в окно. Проем был завешен чем-то тёмным, тряпьём или одеялом. Стёкол давно не осталось нигде в округе, а это окно зачем-то кто-то завесил. Немец что-то сказал. Все трое развернулись и вошли внутрь.

— Чего это они? — Алия придвинулась к проёму, не сводя глаз с двери, куда вошли фрицы. Винтовку она держала наготове — за эти дни уже пристрелялась к ней, приноровилась. Вчера, когда по цеху Зубова строчил немецкий пулемёт, она с боковой позиции сделала по нему несколько выстрелов, переползая после каждого. Пулемётчика не достала, далеко было и видимость плохая, но заставила замолчать. И убедилась, что винтовка бьёт кучно. Ей и надо-то было несколько выстрелов, чтобы к ней привыкнуть: на курсах Осоавиахима она тренировалась на точно такой же, с таким же довоенным оптическим прицелом.

Через некоторое время из барака донеслись женские крики.

На улицу выволокли двоих. Пожилую женщину и девушку. Как они там оказались, прятались ли, жили ли — бог весть. В этом аду ещё цеплялись за жизнь мирные, забивались в подвалы и развалины.

— Вот суки, — прошипел Гришка и вскинул винтовку.

Алия тоже подняла ствол.

— Не стрелять, — сказал я тихо, но так, что оба замерли. — Ни в коем случае не стрелять.

Немцы были заняты пленниками и в нашу сторону не смотрели. Мы могли снять их без труда, всех троих. Но снять — значило выдать себя. Их подразделение явно стояло рядом, а мы в чужом тылу втроём. Первый же выстрел приведёт сюда целое отделение, а то и взвод.

Я это понимал головой, каждой клеткой понимал. Правило было железное, писанное кровью: снайпер в чужом тылу обязан быть невидим, снайпер не вмешивается, снайпер терпит. Мы рисковали не только своими тремя жизнями — всем заданием, ради которого нас сюда послали. И я держал своих взглядом, одним взглядом: не сметь.

А смотреть на то, что творилось за окном, не мог.

Немцы толкали женщин прикладами, гоготали, гнали по улице, будто скотину. Пожилая, видимо, мать второй, что помоложе, всё оборачивалась к дочери, что-то ей говорила, а та мотала головой. Унтер схватил девушку. Верхней одежды на ней не было, одна кофта, и девушка тряслась то ли от холода, то ли от страха, вырывалась, а он держал её крепко за волосы, намотав на кулак в кожаной перчатке. Девушка всё пыталась вырваться.

— Смотрите, какая дикая козочка, — сказал унтер по-немецки. Я и сам удивился, что такое разобрал, но сейчас каждое слово резало, как нож и уже от этого становилось понятным.

Он рванул на девушке кофту, обнажая грудь. И тут мать метнулась вперёд и вцепилась зубами в запястье тому, что тянул её дочь. Унтер вскрикнул, отшвырнул женщину, та была легкая, худая и сгорбленная. Она отлетела и упала на землю. Унтер ещё ударил её сапогом, лежащую, в живот. А сам снова повернулся к девушке, потащил.

Мать приподнялась, схватила с земли обломок кирпича, замахнулась.

Двое рядовых были начеку. Вскинули карабины.

Ещё секунда — и её