Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

Сзади загрохотали сапоги. Кто-то по-немецки крикнул, луч фонаря метнулся по своду, выхватил наши согнутые спины.

По полу что-то покатилось. Я узнал этот звук раньше, чем разглядел сам предмет — немецкая граната с длинной ручкой, подпрыгивая, скользила к нам, в самую горловину, где сгрудились люди.

Укрыться было некуда. Настя стояла ближе всех, у самой узкой части прохода.

Увидела гранату и рухнула на неё всем телом, прижав к полу.

— Настя! — истошно закричала Вера.

Взрыв ударил оглушительно, но глухо, будто хлопнули дверью в тесной комнате. Настя дёрнулась всем телом, погибнув в тот же миг. Она приняла на себя все осколки. В лицо швырнуло лишь пылью и чем-то мокрым и теплым. Кровь.

Нас приложило взрывной волной к стенам, оглушило, но никто не упал.

— Настенька!!! — Мать рванулась назад, но Семён перехватил, удержал за плечи железной хваткой.

— Нельзя, Вера! Всех положат. Уходить, уходить надо!

Мы повалились через горловину, друг за другом, вперёд, прочь. Веру Игнат, партизан помоложе, тащил силой, а она кричала, выла в голос, тянула руки назад, к дочери. Мы шагали молча, стиснув зубы.

За спиной рвануло раз, другой. Гранаты ударили в ту самую горловину, где, как говорила Вера, и без того держалось на честном слове. Кладка хрустнула. Что-то зашуршало, и весь свод просел и рухнул, завалил проход стеной битого кирпича и земли. Немцы остались по ту сторону, отсеченные обломками.

Стало тихо. Пыль оседала, да где-то за завалом глухо, будто из-под ваты, кричали по-немецки.

Мы стояли в темноте, за обвалом. У меня саднило рассечённую щёку, Семен зажимал ухо, Вера уже не кричала — осела на руки партизана и только тихо стонала. Настя её осталась по ту сторону обвала.

Я молчал. Сказать было нечего.

Мы вытащили её из рук немцев во дворе. Теперь она вытащила нас. А Настя… Настя осталась, под землей.

— Пойдём, Вера. Пойдём, — тихо сказал Семён, поднимая женщину с пола. — Иначе зря она там осталась.

Сказал коротко, просто, так, как любой из нас теперь только и мог бы сказать.

Он посветил фонариком вперёд, и мы пошли дальше по тоннелю, к старой котельной. Позади оседала пыль, а над нами, наверху, вдруг тяжело загудело. Земля дрогнула, с потолка снова посыпалось. Я узнал этот гул: с левого берега, из-за Волги, ударили наши тяжёлые батареи. По немецкому переднему краю, по кварталам за ним.

— Наши бьют, — воскликнул Гришка, задрав голову к своду. — Слышь, Командир? Пляши, немец, свой последний танец! Наши бьют!

Глава 11

Оберст фон Лангенау ждал, стоя у окна кабинета на втором этаже особняка, что отвели под штаб его группы, и смотрел, как оседает над руинами вечная сталинградская пыль из кирпича и пепла. Из разбитого окна тянуло сыростью, и брезент уже не спасал, скоро станет еще холоднее. На столе за его спиной, на разостланной чистой накидке, лежала винтовка. Снайперский карабин маузер с оптическим прицелом Цейсса.

Рейнгард вошёл без стука, как старый друг. Оберст-лейтенант держался прямо, в руке он нёс неизменную трость с костяным набалдашником, хотя не хромал и в ней не нуждался. Просто старая привычка инструктора.

— Ты звал, Курт?

Лангенау обернулся и скупо улыбнулся. Так он улыбался немногим. Мало кому оберст доверял так, как Генриху Рейнгардту.

— Звал. — Он кивнул на стол. — Вот. Ты просил, если удастся достать. Удалось.

Рейнгардт подошёл к столу и замер над винтовкой. Не спешил брать. Потом взял, вскинул, повёл стволом, поймал в перекрестие что-то за разбитым стеклом окна. Приклад привычно лёг в плечо.

— Девяносто восьмой, четырёхкратный прицел. Хорошая машинка. — Он опустил ствол, провёл пальцем по прикладу, по тёмному засохшему пятну у шейки ложа. — Кровь? Не оттёрли. — Он поднял глаза. — Откуда она, Курт? Твои добыли?

Лангенау опустился в кресло, вытянул ноги:

— Это с соседнего участка. Левее нас держит позиции полк моего давнего приятеля, оберста Хольца. У него за последние дни убиты двое стрелков, между заводами: «Красным Октябрём» и «Баррикадами». Хорошие были стрелки, результативные. Одного русские дочиста обобрали вплоть до сапог, а второго не успели. Хольц по моей просьбе прислал винтовку убитого снайпера с приветом и пожеланием удачи. Ему она без надобности, в его полку не осталось снайперов.

Рейнгардт положил карабин обратно на тряпицу.

— Как они погибли? Стрелки Хольца.

— У одного две раны, одна из них в голову. У второго одна — тоже в голову. Погибли в ходе танковой атаки, прикрывали наступление пехоты. Стрельба поднялась немалая.

— А что же характер ран? — медленно повторил Рейнгардт, и в голосе его появилась охотничья нотка. — Какой калибр?

— Это так важно?

— Да.

— Винтовочные.

— Вот-вот. Это почерк, Курт. Снайпера невозможно убить случайной пулей, это сделал Призрак, я уверен. Один выстрел, и стрелка нет. — Он поднял глаза. — Ну два максимум…

— Насколько уверен?

— Настолько, чтобы ехать туда самому.

— Да брось… Там самое пекло. И это мог быть не Призрак, а кто-то другой…

— Нет… я нутром чую, это он. Слишком чисто сработано. Убиты двое одновременно. Я не помню, чтобы погибала сразу снайперская пара, такое ведь редкость, Курт. Это точно он… Где находится расположение Хольца?

Лангенау поднялся, подошёл к стене с оперативной картой города, исчерченной синим и красным.

— Что ж… Тогда смотри. — Он ткнул пальцем в северную часть, где скучились чёрные квадратики заводских корпусов. — Заводы «Красный Октябрь», «Баррикады», рабочие районы при них. Отсюда, от нас, — оберст провёл линию через весь город, — километров десять. И я повторю, там сейчас самое пекло, Генрих. Не лучше ли подождать, когда Призрак вернется в «Дом на костях»?

— Я не привык ждать, Курт, — спокойно сказал Рейнгардт. — Сегодня же, на закате, выдвигаюсь со своей группой.

Лангенау ответил не сразу. Он смотрел на карту и хмурился.

— Знаешь, Генрих, — сказал он наконец, не оборачиваясь, — когда вы тут, у меня под боком, мне спокойнее. Странное дело. Я с прошлой войны в мундире, смерти навидался, робким меня не назовёшь. А этот русский не идёт у меня из головы, хоть я и в глаза его не видел. Мне докладывают: то одного офицера сняли, то другого. Я теперь, выходя из машины, сам невольно горблюсь, вжимаю голову в плечи. Оберст фон Лангенау кланяется пуле, которой, может,