Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

— Эх. — Гришка почесал нос. — Может, заставить его антифашистские лозунги выкрикивать? Прямо перед цехом? Тогда, глядишь, немец не стерпит, выстрелит.

— Тогда его махом снимет пулемётчик, — улыбнулся я, оценив шутку. — Немецкий.

— А может, он ждёт, — не унимался тот, — когда танкист поближе подползёт? Чтобы под самым нашим носом его шлёпнуть. Показать, какой он умелый.

— Не знаю. Может быть.

Танкист тем временем приближался. Полз он медленно, с передышками, каждый метр давался ему тяжко, и всё оглядывался на разутый танк. Я направил ствол в его сторону, но целил не в него, а поверх, в серую муть развалин, откуда ежесекундно мог хлестнуть выстрел. Палец лежал на спуске.

«Ну же, стреляй, — думал я про того, чужого, неизвестного. — Покажись. Один твой выстрел, одна вспышка, и…»

Но снайпер, как назло, молчал. И тут ветер переменился, и всё пространство между цехом и танками заволокло дымом. Танкист замер, оглянулся снова на танк. На секунду мне показалось, что сейчас он передумает и поползёт назад. Но нет, дым вот-вот рассеется, назад ему не успеть. А вперёд — может.

И он вскочил и побежал. Видно, боялся, что свои же и пришьют.

Бежал пригнувшись, быстро, перескакивал через битый кирпич, едва не падая. Влетел в пролом — и тут же был повален на пол двумя нашими бойцами.

— А ну лежи, сука! — Федосеенко придавил его сапогом между лопаток.

Архипов тем временем тщательно его обшаривал и командовал, презрительно шевеля усами, хотя немец, я уверен, ничего не понимал:

— Руки вытяни, немчура! Да брось ты платок свой, ни к чему он уже. Всё, сдался.

— Сапоги с него сыми, — проговорил Федосеенко. — Они там ножи прячут, сволочи.

С немца стянули сапоги, обшарили всего. Обратно сапоги не отдали.

— Ха, мой размерчик! — воскликнул тут же Архипов, скинул свои дырявые кирзачи и швырнул их немцу. — Меняемся, фриц, ферштейн? Сувенир тебе от меня. Русская кирза, понюхай, чем пахнет. Ха!

Бойцы заржали. Архипов натянул немецкие сапоги из качественной кожи и притопнул.

— Вот это сапог. Мягкий, зараза, ног не чую. Умеют же гады обувку делать, этого у них не отнимешь.

Снова заржали.

— Отставить мародёрство! — просипел подошедший Зубов. — Что тут устроили?

— Так, товарищ лейтенант, — оправдывался Архипов, — нам воевать, а ему что, в спокойный тыл? Не отдам обратно.

— Ладно. — Командир махнул рукой. — Тащите его вниз. Поспрашиваю. Вот только переводчика у нас нет. — Он повернулся ко мне. — Слушай, Сотников, ты ж с ним как-то балакал. Смогёшь по-ихнему?

— Чуть-чуть знаю, — сказал я. — Общие фразы. Сильно не рассчитывай.

— Ну хоть что-то. Пошли.

* * *

Немца усадили посреди подвального помещения, где у Зубова был устроен командный пункт роты. Место укрытое, под толстенной цеховой плитой, глубоко под землёй. Всегда темно и холодно, зато надёжно: подвал уже выдержал не один обстрел, и пока что ни авиабомбы, ни танковые пушки до него не добрались.

Танкист понял, что убивать его не собираются, и приободрился, вскинул подбородок. Был он, как теперь стало ясно, не зеленый, лет тридцати пяти, с жёстким закопченным лицом. Одет в короткую чёрную танкистскую куртку и такие же брюки. С плеч второпях сорваны погоны, одна петлица с воротника тоже спорота: звание прятал. Поблескивает намечающаяся седина в стриженых висках. Держался немец даже немного горделиво, и этим сразу мне не понравился.

Обыскали его ещё наверху, а тут, при карбидной лампе, Архипов выложил на стол трофеи. Солдатская книжка в серой обложке. Пачка писем, перевязанных бечёвкой. Потёртая фотография: женщина, двое детей и аккуратный дом за спиной.

— Гляди, и детишки есть, — тихо сказал Архипов, вертя фотографию. — Как у людей.

Я взял зольдбух, солдатскую книжку. Немцы вели их дотошно, всё там было перечислено: приметы, часть, переводы по службе, отметки о ранениях и наградах. Шрифт я разбирал через пень-колоду, но по сменам частей и датам маршрут восстановил. Выходило: Польша, потом Франция, а с лета сорок первого — Восток. Значит, воевал с тридцать девятого, кадровый и обстрелянный наш немчик. Много душ положил.

Вписаны были две награды. Знак за участие в танковых атаках. Для меня это значило одно: не первый раз шёл он на наших под бронёй. И медаль за зимнюю кампанию на Востоке, тот самый «орден мороженого мяса», как звали её сами немцы. Значит, первую русскую зиму он пережил на Восточном фронте.

Название дивизии я помнил по сводкам. Украина, потом всё дальше на восток, а теперь Волга. По тем дорогам, которыми прошёл Вермахт, следом устанавливалась немецкая власть: комендатуры, полиция, карательные части. Оставались виселицы и ямы. Что творил лично этот фельдфебель там, я не знал. Но вот по какой земле прошла его часть, знал хорошо.

Я поднял глаза на его сытое, спокойное лицо. Он сидел прямо, будто сам факт плена ничего в его положении не менял. И ждал, что с ним станут говорить как с равным.

— Ну, спроси у него, — сказал Зубов. — Из какой части? Сколько машин у них в дивизии на ходу осталось? Где стоят? Когда снова полезут?

Я перевёл как умел, простыми и, наверное, где-то ломаными словами. Танкист выслушал, оглядел нас всех по очереди — Зубова, меня, конвойного Федосеенко у двери, — и усмехнулся, будто ему задали неприличный вопрос. Ответил коротко, брезгливо.

— Говорит, — перевёл я, — что назовёт имя, звание и номер. Остального, мол, по законам войны говорить не обязан. И ещё требует, чтобы обращались с ним гуманно и покормили.

— Ишь ты, жрачку он захотел! — Зубов хлопнул ладонью по столу. — Запрём в подвале, связанного, крысам на корм. Там и будешь условия свои ставить. Переведи, Алексей.

Я перевёл. Немец нахмурился, дёрнулся и заговорил быстро, зло.

— Говорит, — перевёл я, — что так и думал: русские варвары и убийцы. Что честно воевать не умеют. Кидаются на танки с бутылками зажигательной смеси. Это, мол, недостойно честного боя.

— Честного боя⁈ — Зубов привстал так резко, что стакан на столе звякнул и табурет под немцем дрогнул. — Ты мне про честный бой будешь рассказывать? А ничего, что боец, который сегодня утром с той бутылкой на твой танк пошёл, — Барников его фамилия,