Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

Он видел такие дырочки на груди и знал, что бывает потом, и сейчас изо всех сил старался этого не помнить и не знать. Дышит она или нет, он понять не мог: лицо у Тани сделалось белое, глаза закрыты, и ни одна ресничка не дернется. И от самой этой неподвижности делалось страшно.

Кто-то оттеснил Ваньку.

— А ну пусти. Дай гляну!

Это оказался Коровин. Старшина упал на колени рядом, тут же склонился ухом к губам девушки, прижал пальцы к шее. Секунды, казалось, растянулись в час.

— Жива, — выдохнул старшина. — Жива, ребятушки! Дышит!

И сразу будто стало можно двигаться, дышать самим.

— Пакет! Перевязочный, живо!

Коровин рванул зубами обёртку, вложил тугой тампон прямо под ватник на рану и своей твердой, будто тоже кирпичной, как всё вокруг, рукой придавил Ванькину ладонь сверху.

— Держи. Прижимай, не отпускай. Вот так, вот так, милая… Носилки надо. Под берег её, в госпиталь, немедля.

И Коровин убежал за носилками.

Немцы к тому времени уже откатились. Внезапного удара у них не вышло: Ванькины сапёрные гостинцы сработали как надо, рванули на подходе и подняли дом раньше, чем атакующие добрались до мёртвой зоны.

Атаку отбили, вроде бы, и без большой беды. Так им казалось сначала. Но нет… Пулемётчик во фланговом гнезде и двое бойцов у проёмов были убиты наповал, каждый одной винтовочной пулей, прилетевшей невесть откуда. Похоже было на снайпера, но и непохоже тоже: снайпер бьёт в голову, а этих всех взяло в корпус, как берёт шальная пуля в общей трескотне. И еще Таня взяла на себя такую вот шальную пулю…

Никто в доме Потапова в тот час не заподозрил, что по ним этим утром работала целая снайперская группа.

— Ну что вы там телитесь⁈ — рявкнул от лестницы Прохоров. — Носилки, я сказал, быстро!

— Нету носилок, товарищ старший лейтенант! — развёл руками Коровин.

Самодельные носилки, две жерди с брезентом, всегда стояли при доме. Да за день до того на них унесли под берег очередного тяжелого, и назад они пока не вернулись.

— Плащ-палатку берите, — распорядился Прохоров. — Вдвоём, за углы…

— Не надо палатки. — Кузьма уже был рядом. — Так донесу.

Он присел, подвёл ручищи, одну под Танины колени, другую под лопатки, и поднял её с пола без натуги, как спящего ребёнка. Танина голова легла ему на плечо, рука свесилась, качнулась, и Ванька торопливо, неловко подхватил эту руку и уложил ей на живот.

— Семибородов, сопроводишь, — приказал Прохоров. — Поторопись… — И, когда Ванька уже подхватывал автомат, добавил тише, вслед: — Донесите, Иван.

— Есть!

Ванька закинул ППШ за спину и сунулся к Кузьме:

— Давай я хоть помогу маленечко. Придержу хоть.

— Спину лучше мне прикрывай, — буркнул Кузьма. — Без тебя справлюсь.

И они нырнули в ход сообщения, в глубокую траншею, что тянулась от дома к нашим позициям, по ней можно было попасть дальше, к береговому сортировочному госпиталю.

Кузьма шёл ровно и мощно, разворачивался, когда это было нужно, всем корпусом, оберегая свою ношу от стенок. А Ванька метался за ним, выглядывал то с одного плеча, то с другого вперёд, Тане в лицо, и, не находя в нём перемен, метался ещё пуще.

— Ну шо ты так медленно-то⁈ — не выдержал Морячок. — Давай шибче! Не можешь, что ли? Я ж говорил: давай помогу!

— Да заткнись ты, — беззлобно пробурчал Кузьма, не сбивая шага. — И так почти бегом иду. Быстрее нельзя: растрясу, нутро ей отобью. Осторожно надо, плавно, что по воде. Шибче… Совсем дурак, что ли?

Ванька осёкся и замолчал. Пошёл сзади, как велено, прикрывая, и только глядел поверх Кузьминого плеча на белое Танино лицо, на выбившуюся из-под косынки прядь, что вздрагивала в такт шагам.

Он вспомнил вдруг, как Таня третьего дня пришивала ему оторванную пуговицу и ворчала тихонько, что зашивать на живом человеке — плохая примета, и потому, мол, сними-ка ватник, Ваня, сядь и посиди минуту спокойно, ничего с твоей войной за минуту не сделается. Но Ванька лишь отмахнулся и ватник не снял… И вот оно как обернулось сегодня.

— Терпи, Танюша, — зашептал он, сам не слыша себя. — Слышишь? Терпи. Тут уже недалеко, тут рукой подать. Донесём.

Кузьма покосился на него через плечо и ничего не сказал. Только пошёл, кажется, ещё ровнее прежнего.

* * *

Пока в «Доме на костях» считали потери и эвакуировали раненую, группа Рейнгардта лежала на своих позициях не шевелясь: покинуть их оберст-лейтенант разрешил, только когда стемнело.

Отошли назад, в ближний тыл, и собрались под уцелевшим навесом у горелого сарая. С неба моросил, уже вперемешку с белесой крупой, мелкий холодный дождь.

— Итак, господа, — начал Рейнгардт разбор вылазки. — Доложите о своих успехах. Если они есть.

Вот это «если они есть» обдало Мозера колючим холодом сильнее дождя пополам со льдом. Сказано было ровно, но выходило из этих трёх слов, что господин оберст-лейтенант в успехи своих стрелков не слишком верит.

— У меня два, — доложил Кесслер. — Два убитых. Или два тяжёлых: в голову бить было запрещено, наверняка не скажу. Один точно пулемётчик. Второй с винтовкой стоял в проёме.

— Подтверждаю, — сказал Бруно Хаас, постукивая пальцем по биноклю на груди. — Оба легли и не поднялись.

— Ростовцев? Что вы молчите?

— Один, — сказал Ростовцев. — Убит… Это я видел точно… Он высунулся с автоматом, и я выстрелил.

— Почему вы так уверены, что он убит? Вы стреляли в голову?

— Нет. В шею. После такого тоже не выживают.

— Что ж. Неплохо, — сухо заметил Рейнгардт и повернулся: — Ну а вы, Мозер? Что скажете вы?

— Я тоже убил одного, господин оберст-лейтенант. Ну или ранил.

— И кого же? — Рейнгардт прищурился. — Какое при нём было оружие?

— Я… не успел разглядеть.

— Как это? В кого же вы тогда стреляли?

Вопрос он задал с удивлением, но Мозер уже понимал: удивление это разыграно. Рейнгардт знал ответ ещё до вопроса.

— Я увидел силуэт в проёме и выстрелил.

— Вы стреляли в санинструктора, Мозер, — сказал Рейнгардт. — Я это прекрасно видел.

— Ну да. Там была повязка с красным крестом, — проговорил Мозер так, будто только что вспомнил.

— Господа. — Рейнгардт обвёл взглядом