Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

«Давай, Сотников», — сказал я себе.

Куда плеснёт смесь, если удастся попасть, я не знал. Знал другое: если промахнусь, второго такого шанса не будет.

Бах!

Брызнуло, бутылку разнесло на осколки. У насыпи сразу огненным кустом вспухло яркое пламя. Большая часть смеси выплеснулась на щебень, но вот горящие брызги достали задний борт и правый воздухозаборник моторного отделения. А следом помог сам танк: доворачивая корпус, правая гусеница краем вошла в горящую лужу, и траки швырнули новые брызги огня вверх, на корму.

Досматривать я не стал. Откатился за станину и пополз к запасной щели. Что все получилось, понял уже по голосам своих.

— Есть! Горит! — взревело сразу несколько голосов. — Снайпер! Поджёг!..

С новой позиции я снова поймал танк в прицел. Сизый дым уже клубился у моторного отсека. Несколько секунд машина продолжала двигаться, потом из-под броневых крышек моторного отсека повалил густой чёрный дым и показалось пламя. Что именно загорелось внутри — масло, топливо или что-то ещё, мне было наплевать, главное, что ему теперь точно хана.

Танк прополз ещё с пяток метров, замедлился и встал. Башенный люк распахнулся. Первым наружу вывалился командир экипажа, следом второй танкист. Остальных почти сразу скрыл густой дым. Может, кто-то и еще вылез, но видно уже ничего не было.

Но уйти им не дали. Оба выбрались на нашу сторону, попав прямо в сектор стрельбы «максима». Пулемётчик перенёс огонь, дал короткую очередь, и оба танкиста остались возле машины.

После второго загоревшегося танка атака начала захлёбываться. Задние машины так и не смогли протиснуться через заблокированную горловину и стали пятиться, прикрывая отход огнём. Дым от горящих танков, кирпичная пыль и гарь, повисшие в воздухе пеленой, закрывали им вид на цех, и выстрелы ложились всё менее точно, а прочная стена строения сводила на нет беспорядочный огонь.

Бронебойщики, тем временем, взялись за третью машину. Несколько ПТР ударили ей в борт и ходовую, когда танк неудачно повело при отходе. Одно попадание пришлось в район заднего направляющего колеса, другое повредило гусеницу. Танк дёрнулся, попытался сдать назад, но битую гусеницу от такого маневра сорвало вовсе. Машину развернуло, и она со скрежетом встала. Экипаж выбрался с дальней от нас стороны и под прикрытием корпуса отошёл к своим. Но все же одного я успел снять прицельным выстрелом, когда тот высунулся, выбираясь из люка. А дальше все заволокло дымом. Я сделал еще выстрел, примерно туда, где должна была быть верхняя часть башни. Но не знаю, насколько удачно. Вряд ли был толк: как правило, если снайпер не видит цель, то цель остается непораженной. Это очередью на дурака можно скосить, а у нас работа штучная.

Два оставшихся танка, продолжая огрызаться из пушек и пулемётов, попятились за заводские корпуса. Следом начала откатываться и пехота: перебежками, от укрытия к укрытию, утаскивая раненых.

Эту атаку мы отбили.

* * *

— Три! — Зубов ходил вдоль цеха. Голос у него сипел и срывался, но слышали его все. — Три машины уработали, орлы! Три!

Потом он посмотрел в сторону пролома, за которым лежал Барников, вернее, то, что осталось от бойца-героя после танковой атаки, и сразу замолчал. Постоял немного, снял шапку и повернулся к бойцам.

— Запомните Барникова, товарищи. Пэтээр его танк в лоб не брал… и он с бутылкой на него пошёл. Один. Не дошёл совсем немного, а дело всё равно сделал. Если бы не его бутылка, немец сейчас бил бы по нам отсюда, считай, в упор. — Зубов помолчал, провёл ладонью по лицу. — Только повторять за ним такое не вздумайте. Живыми вы мне нужнее.

Никто не ответил. Бойцы смотрели на пролом, на чадящие танки, друг на друга. На лицах было разное: злость, восхищение, растерянность и та неловкая вина живых перед мёртвым, когда, вроде бы, и стыдиться нечего, а отделаться от саднящего и жалящего чувства всё равно не получается.

* * *

Потом считали наши потери. Среди убитых нашлись двое, которых явно сняли одиночными винтовочными выстрелами. Точно, снайпера рук дело — ради этого стрелка мы здесь, собственно, и сидели.

Первым из таких погибших был наблюдатель. Пуля вошла в голову, когда он работал у смотровой щели. Вторым — боец из расчёта ПТР. Его сняли через пролом в тот момент, когда он потянулся за очередным патроном. Попадание тоже пришлось в голову, чуть выше брови. Немец выбирал цели с умом: наблюдатель и бронебойщик во время танковой атаки были куда опаснее для наступающих, чем обычные стрелки.

За наблюдателем я заметил на бетоне свежий скол. Пуля, значит, прошла через голову навылет и ударила в нижний край ниши. Связной, находившийся рядом в момент выстрела, показал, в каком положении сидел убитый и как держал голову.

Я присел у той же стены и прикинул направление выстрела. Точно восстановить траекторию теперь, конечно, было невозможно: после прохождения через кость пулю могло чуть отклонить, да и положение головы связной показывал лишь приблизительно, разве упомнишь в бою. Но одно было ясно — пуля пришла сверху, под заметным углом.

— Похоже, снайпер прикрывал атаку, — сказал я Зубову. — Под общий грохот выбрал тех, кто мешал танкам больше всего. Двоих он снял точно. Сколько ещё стрелял — теперь не узнаем. Но искать его я бы начал во-он в той стороне, где-то повыше, чем наши цеховые проломы.

Я аккуратно показал рукой направление, а сам оглядел всё, что поднималось над заводским двором. Подходящих мест было немного: верхние фермы дальнего цеха, полуразрушенная крыша конторы да огромный завал корпуса, разбитого бомбой. Обломки там громоздились целым холмом, а над ними торчали перекрученные балки.

Уже кое-что…

В цехе же понемногу приходили в себя после боя. Кто-то перетаскивал к проёмам ящики с патронами, пулеметчик менял ленту у «максима», двое бойцов уже разбирали осыпавшуюся кладку бойницы, освобождая сектор для стрельбы.

Бронебойщики проверяли ружья, пересчитывали оставшиеся патроны и наперебой вспоминали последние минуты атаки. Время от времени кто-нибудь подходил к пролому, смотрел на чадящие немецкие машины и звал товарища: мол, глянь! Ну как мы их, а!

Егора окружили человек пять, и он уже в который раз показывал жестами, как сразил головного. Сеня перебивал его, доказывая, что первым заметил дым из кормы, остальные рассказывали свои победы, смеялись — и тут же принимались обсуждать всё заново.

Радость была пусть и