Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

— Ты её не стукни и горлышко не повреди. Фосфорная дрянь: пока закупорена — безопасная и тихая, а воздуха глотнёт — сама займётся, ей ни спички, ни фитиля не надо. И водой её потом не возьмёшь, только землёй тушить или песком, и то сразу не получится.

— А чего она «КС»? — спросил парнишка, второй номер.

— Кто говорит, по фамилии изобретателя — Кошкина Смесь. А кто говорит — «коньяк старый». Нам какая разница: нам ее не пить, лишь бы горело. Только в танк швырять с умом надо, в лоб толку мало. Кидай на корму, на решётку, где мотор сидит. Затечёт под жалюзи — может до моторного добраться, там бензин, там масло.

Танки тем временем подошли уже так, что стал слышен дробный, вибрирующий лязг гусениц и низкий, утробный гул моторов. Земля под цехом мелко дрожала. Головная машина, обходя обгорелый остов мертвого собрата у входа в горловину, довернула вправо, протиснулась между ним и насыпью и на несколько долгих секунд подставила нам левый борт. За ней, след в след, уже втягивалась вторая, третья поджимала сзади: слева их не пускал обвал, справа насыпь, и другой дороги здесь не было.

— Огонь! — сорванным голосом закричал Зубов. — Рота, огонь! Бронебойщики, стреляйте по готовности!

Первым длинно ударил «максим». Затрещали автоматы, захлопали винтовки. Немецкая пехота, что и вправду шла за танками, теперь залегла, откатилась за обломки и стала огрызаться оттуда. Из-за вагонеток ударил в ответ немецкий ручной пулемёт, прострочил пролом и прижал к полу один из наших расчётов.

Первым из нас троих выстрелил Гришка.

— Ах, чёрт! — Он откатился от пролома в глубину цеха, к запасной позиции. — Промазал, кажись!

— Не торопись! — сказал я громко, не отрываясь от своего сектора. — Бегущего не лови. Жди, когда остановится или замедлится. Веди его стволом и жми, не останавливая. После выстрела — сразу назад.

— Понял!

«Эх, не успел я доучить в спокойных условиях, — мелькнуло у меня. — По движущимся целям на курсах мы так досконально и не поработали. Вот и наверстываем прямо в бою».

Рядом бухнула трёхлинейка Алии.

— Попала? — спросил я.

— Да.

Она передёрнула затвор и снова прицелилась.

— Куда? — сказал я. — Ты снайпер. Помни правила. Назад!

— Так бой же, товарищ Сотников. Тут все стреляют.

— Ещё раз повторяю: ты не все. Ты снайпер. И помни: против тебя сейчас, возможно, работает такой же стрелок. А знаешь, кто у него первая цель? Мы! Снайперы.

— Ясно, — отозвалась Алия и, подобрав винтовку, поползла назад, выбралась на запасную.

А я уже вёл своего.

Один из немцев в цепи вёл себя не по-солдатски: перебегал вдоль залёгших, что-то кричал, махал рукой, поднимая пехоту, и пехота от его взмахов вся так и оживала. Каска на нём была солдатская, и я было усомнился. А потом разглядел в оптику витой погон. Вот оно что. Офицерик. Фуражку снял, каску напялил: знает, гадёныш, что офицерская фуражка для русского стрелка первая примета. Учёный пошёл немец. Он-то ученый, а мы — глазастые!..

Я решительно взял его в перекрестие и повёл. Вот он выпрямился, оглянулся на своих, вскинул руку с пистолетом, поднимая цепь.

Я опустил перекрестие с груди на живот и выжал спуск.

Офицер сложился пополам, ткнулся в землю и забился. В короткий провал между пулемётными очередями до нас донёсся его вой. Цепь вокруг него прижалась к земле и больше не поднималась, только двое поползли к нему с разных сторон.

«Полежи, — подумал я, уходя с позиции. — Полежи, покричи. Пусть твои послушают».

И тут в смертельную симфонию боя вступили противотанковые ружья.

Глава 3

Выстрел противотанкового ружья не спутать ни с чем: гулкий, тяжкий звук, будто здоровенной кувалдой по чугуну, разнёсся, пробудив долгое эхо. Ружьё отдачей грузно толкало бронебойщика в плечо, дымящаяся гильза со звоном отлетала вбок. Пока второй номер, Сеня, вкладывал в открытый патронник новый патрон, бронебойщик Егор возвращал ствол на прежнюю точку и снова ловил в прицел борт головной машины.

Первая пуля ударила в металл под слишком острым углом и ушла рикошетом, коротко сверкнув.

— Заряжаю! — крикнул Сеня.

Вторая легла ближе к корме, чуть выше последнего катка. Танк продолжал переть на нас, и ствол его прорвался вспышкой: грянул выстрел, осколочный снаряд ударил в стену рядом с проёмом, но не пробил ее. Это расчёт и спасло, их пока что только осыпало бетонной крошкой.

Третью пулю Егор положил почти в ту же точку, не давая танку встать и прицелиться как следует. Все понимали: подойдёт он ближе — и расстреляет цех почти в упор, там уже ему и целиться не надо будет. Несколько секунд танк шёл, как шёл. Потом из кормовой его части потянуло сизым дымом.

— Есть! — закричал Сеня. — Дымит! Дядь Егор, дымит!

— Погоди радоваться. Дым еще не жирный.

А Сеня и не отвлекался, уже вкладывал следующий патрон. Головной танк тем временем обходил обгорелый остов и потому стоял к нам вполоборота, когда двигатель его начал глохнуть: машину дёрнуло, она прокатилась ещё несколько метров, выровнялась и замерла, частично загородив проход. Дым над кормой все быстрее густел, наливался чернотой, и вот в нём мелькнул первый рыжий язык.

Головной разгорался. У насыпи, между его кормой и откосом, оставался теперь один узкий просвет.

И тогда остальные танки перенесли огонь на цех.

Сейчас, когда встал первый, они тоже остановились — и начали бить по проёмам прямой наводкой. Грохот встал такой, что казалось, сидишь внутри колокола, по которому бьют молотом. Я разинул рот, чтобы не полопались перепонки, и вжался за железную станину. Сверху сыпало бетонной крошкой, кирпичом, ржавой пылью.

— Левого! — сипел, срываясь, Зубов. — Левого бей! Барников, целься, он на нас башню сводит!

Левый стоял за горловиной, но ближе подходить не собирался, уже доворачивал башню на наши проёмы.

Другой танк тем временем сунулся в просвет у насыпи, и по нему разом ударили противотанковые ружья. Били в лобовую часть, выцеливая смотровые приборы, заслонку механика и шаровую установку пулемёта. На броне коротко вспыхивали росчерки от попаданий. Одна из пуль ударила совсем рядом со смотровыми стеклами. Танк дёрнулся, прополз ещё метра два и встал. Но всё же его ещё рано было списывать со счёта.

— Есть! — заорал кто-то у соседнего пролома.

— Не «есть»! —