Призрак Сталинграда 4 - Рафаэль Дамиров

Я снова посмотрел поверх двора: по всему пока что выходило, что где-то там прятался немецкий снайпер. А может, и не один…

Больше им прятаться негде, там они. Там. Оставалось заставить их показаться.

Глава 4

Группа Рейнгардта вышла ночью и через несколько часов пробралась на позиции напротив «Дома на костях». Именно там, по последним сведениям, следовало искать Призрака Сталинграда: оттуда он делал свои вылазки, в этом полковник Лангенау заверил их твёрдо.

Дом стоял впереди чёрной коробкой без единого огонька и в предутренней мгле напоминал гигантское надгробие на могиле великана.

Мёртвый дом, заброшенный дом. Однако Рейнгардт прекрасно знал цену этой тишины: внутри здания держали оборону русские, и, скорее всего, глаза их сейчас, в эту самую минуту, ощупывали каждую тень на подступах. Дом только казался необитаемым.

Лангенау предупреждал о корректировщиках и наблюдателях в нем: дом обосновался на некотором возвышении и был самым высоким строением в округе, так что вся его кажущаяся необитаемость была обманкой, от подвала до крыши.

— Это и есть «Дом на костях»? — прошептал Мозер, вглядываясь в черноту. — Да там ведь нет никого. Необжит, совершенно.

— Это обманчиво, — оборвал Рейнгардт. — Итак, господа, выбирайте позиции. И имейте в виду: работать прямо из дома Призрак вряд ли станет, он делает вылазки. Поэтому распределимся. Кесслер, ваш — чердак каменного дома у дороги, держите западные подходы. Мозер, рухнувшая стена вон там, ваша сторона восточная. Ростовцев, вы наблюдаете за самим домом с фронтальной позиции. Мы с Хаасом прикроем тыл. Смотреть в оба. Стрелять только в одном случае: если перед вами будет сам Призрак. Остальные цели нам ни к чему.

— Даже если это будет русский наблюдатель? — уточнил Кесслер. — Или командир?

Спросил он это ровно, будто для обычного уточнения, но Мозер знал, что стоит за этим вопросом. Кесслеру непременно хотелось открыть свой снайперский счёт в Сталинграде. Даже он, Мозер, успел раньше: подстрелил на тренировке в развалинах русского партизана, и это лесничего задевало. Цепляло сильнее, чем тот хотел бы показать.

— Ещё раз повторяю, — проговорил Рейнгардт, и в голосе его послышалось раздражение. — Только Призрак.

Мозер даже покосился на командира. Раздражение было для оберст-лейтенанта вещью неслыханной: временами казалось, что этот человек не испытывает никаких чувств вовсе, как не испытывает их винтовочный ствол.

— Наша цель — русский снайпер, — продолжал Рейнгардт. — Всё остальное пропускаем. Ну что ж, если я должен объяснять, то скажу… Сделаете прицельный выстрел по другому объекту, и через час весь «Дом на костях» будет знать, что на охоту вышли немецкие стрелки. А нам нужен фактор внезапности. Он у нас один, и разменивать его на пулемётчиков я не позволю. И не забудьте оборудовать запасные позиции. — Рейнгардт помолчал и закончил наставление: — Основная работа начнётся утром, сейчас всё равно ничего не видно. Перед тем как разойтись по лёжкам, перекусите. После занятия позиций никакой еды, и пить по глотку. Особенно утром.

— Это почему, господин оберст-лейтенант? — поинтересовался Ростовцев.

— Если получите пулю в брюхо на полный желудок, шансов выжить меньше.

Сказал он это так обыденно, будто объяснял, как правильно повязывать галстук. У Мозера от этих слов холодок прошёл по спине, он вдруг поймал себя на том, что рука сама легла на живот. Ростовцев нахмурился и промолчал. И только Лотар Кесслер, самый старший из троих стрелков, давно привыкший к манере командира, коротко хмыкнул, с некоторым удовольствием уловив тревогу на лице Мозера: что, мол, спортсмен, в Штутгарте такому не учили?

Группа рассредоточилась в темноте.

Мозер оборудовал себе лёжку под рухнувшей стеной: плита осела косо, оставив под собой длинную щель, и щель эта выходила на восточные подходы к дому. Кесслер забрался на чердак полуразваленного каменного дома со сгоревшей крышей и растворился там среди балок.

А Ростовцев засел в печке.

Именно в печке. Изба сгорела дотла, от неё остались головешки, но сама печь, толстостенная, беленая когда-то, а теперь закопчённая до черноты, стояла среди пепелища целёхонька. В горнило Дмитрий втиснулся, подтянув ноги, винтовку уложил вдоль стенки, стволом к устью, и ствол до устья теперь не доходил на добрых двадцать сантиметров: чёрный зев печи должен был оставаться просто чёрным зевом. Такую печь Дмитрий видел в детстве, на Дону, в дедовом курене: его, шестилетнего, сажали на тёплую лежанку, и пахло тогда молоком, золой и хлебом. Теперь пахло лишь золой. И из чёрного устья будто родной, из самого детства пришедшей печи он глядел через прицел на русский дом.

«Печке всё равно, кто в ней сидит, — оборвал он сам себя, устраивая локти. — Вот и тебе должно быть всё равно».

* * *

Утро поднялось серое, мутное, в сталинградском дыму.

В оконных проёмах того самого Дома замелькала жизнь: там передвигались силуэты, оттуда доносились голоса, обрывки фраз, звяканье котелков. Дом просыпался и оживал. Потом в одном из проёмов вдруг встал русский в черной бескозырке, с биноклем.

Встал он грамотно: не высовываясь и держась в глубине, в тени простенка. Но Мозер его прекрасно видел. Разглядел в бинокль ленточки на бескозырке, наблюдал, как русский неспешно ведёт биноклем по немецкой стороне. Мозер спешно убрал свой бинокль и взял моряка на прицел. Но оптика на винтовке у него теперь была полуторакратная, сущая ерунда. После разбитого цейсовского это было, как пересесть с коня на осла. Но спортивное прошлое позволяло Мозеру бить далеко и с таким стеклом, а хоть бы и с открытого даже.

Палец лёг на спуск.

Он уже видел, как это будет: лёгкий выжим спуска, толчок в плечо, и пуля вышибет русскому мозги и собьет бескозырку. Дистанция позволяла, освещение позволяло. Всё позволяло… Вот только стрелять было нельзя.

Рейнгардт такого не простит.

«Вот бы русские сами дали повод, — тоскливо подумал Мозер, не снимая пальца со спуска. — Хоть какой-нибудь повод открыть огонь. Тогда бы я показал. Всем показал бы, чего стоит штутгартское серебро».

Он уже ненавидел этот город. И этих русских он ненавидел тоже, всех разом: боевая охота на Призрака, о которой так славно мечталось в эшелоне, обернулась грязью, потом и бесконечными тренировками в ползании на брюхе, словно он навозный жук или, ещё хуже, гусеница.

Совсем не так он представлял себе