Системный Кузнец XVI - Ярослав Мечников

Забавно всё-таки устроена жизнь. Я стою посреди города, где ремесло льётся из каждого двора и каждой подворотни, где триста тысяч человек каждый день покупают, чинят и снашивают железо. Я делал вещи, которыми убили Морского Владыку и усыпили существо размером с гору. И при этом прямо сейчас у меня нет ни горна, ни наковальни, ни права взять заказ дороже пяти серебряных, и всё, что мне остаётся, это ходить по кладбищенским конторам и выпрашивать выписки у писаря с застёгнутым воротом. Странное чувство. Раньше оно бы меня разъедало, а теперь я его просто отмечал и шёл дальше, как отмечают погоду.

Торн остановился шагах в десяти впереди, у распахнутых ворот, за которыми работали в четыре руки. Я подошёл и встал рядом. Внутри двора здоровый мужик в кожаном переднике садил кувалдой по толстой полосе, а мастер держал её клещами и поворачивал, работали они молча, потому что за годы видимо у них давно всё было проговорено. Ульф ушёл дальше по улице, к лотку с сушёными яблоками, потому что Пых на его плече затрещал требовательно и настойчиво, и великан, разумеется, немедленно двинулся исполнять.

Я посмотрел на Торна сбоку и увидел его глаза. Он смотрел на кувалду.

Кувалда у него осталась в каверне под Иль-Ферро, вместе с той жизнью, где он был сильнейшим претендентом Нижнего Круга и где его называли по имени, а не «пепельным калеченым». Я об этом как-то ни разу не подумал по-настоящему, а он думал об этом, наверное, каждый день.

— Хорошо мужик бьёт, — сказал Торн, не отрывая взгляда. — Он учился в местах вроде наших. Не в самих Рудах, а где-то с похожей породой.

— С чего понял?

— По ногам сперва. — Он чуть повёл подбородком. — Он стоит широко и низко, будто под ним не двор, а мокрый настил над стволом. У равнинных стойка выше, они силу берут из плеча, а этот ведёт корпусом и роняет вес сверху, только в самом конце добавляя кистью. Так учат там, где потолок низкий и размахнуться толком негде. И замах у него короткий, гляди, он его обрубает раньше, чем следовало бы по здешней манере.

Мы постояли, слушая, как звук уходит в колоду и возвращается глухим отзвуком. Я собрался с мыслями и сказал то, что вертелось у меня со вчерашнего дня.

— Слушай. Про левую руку.

Торн повернул голову.

— Молотом ты, положим, уже не ударишь так, как бил прежде, и мы оба это понимаем, — сказал я спокойно. — А вот ручником левой ты работать сможешь, и я в этом уверен, потому что видел, как ты левой уголь перебирал и как ты им в раме камень простукивал. Рука у тебя живая и слух при тебе. Переучиваться долго и противно, я знаю. Только чем раньше начнёшь, тем меньше потеряешь.

— Мастерской у нас нет, — сказал он.

— Мастерской нет, — согласился я. — Зато есть Крепин. Двор у него работает каждый день, у него две наковальни и мальчишки, которых он к железу не подпускает. Он мне обязан, он меня зовёт заходить, и он будет только рад, если у него во дворе кто-то встанет и начнёт бить. Хочешь, я с ним поговорю. Постоишь у него недельку, набьёшь левую. А когда у нас появится свой двор, ты войдёшь туда готовым и начнёшь с первого дня.

Торн долго смотрел на работающих. Лицо у него оставалось мрачным, я по нему давно научился ничего не читать, и всё-таки видел, что он думает всерьёз, а не отмахивается.

— Я тут прикидывал кое-что, — сказал он наконец.

— Что?

Он повернулся ко мне и поднял перевязанный обрубок.

— Как думаешь, руку мне сделать можно?

— Из металла? — спросил я.

Торн не ответил сразу. Он смотрел на собственную культю с тем выражением, с каким смотрят на чужую поломку, которую вроде и надо чинить, да не поймёшь, с какого края.

— Мне не нравится, что все на неё глядят, — сказал он ровно. — Иду по улице, и каждый второй сперва на лицо, потом сюда, а потом делает вид, что не глядел. Баба у ворот отвернулась, мальчишка пальцем ткнул, стражник на заставе хмыкнул. Я себе говорю, что мне всё равно, а привыкнуть никак не выходит.

Я слушал и чувствовал, как под рёбрами тяжелеет. В памяти сами собой всплыли картинки, на которые я в своё время просто не обратил внимания. Солдат у частокола на пограничной заставе, буркнувший про калечного кузнеца. Писец в цеховой приёмной, задержавший взгляд на перевязи чуть дольше, чем следовало. Терция во дворе на Кожевенном съезде, назвавшая его пепельным калеченым при нём же, вслух, и я тогда только усмехнулся про себя над её манерой. Всё это шло мимо меня, потому что меня это не касалось, а его касалось каждый день по десять раз.

— Из металла тяжело будет, — сказал я, разглядывая перевязь. — Тут другое нужно. Лёгкое дерево, плотное и сухое, вроде того же ясеня или самшита, если его достать. Резать по слепку, чтобы форма шла от твоей же живой кисти. Металл пойдёт на тяги, на шарниры в пальцах и на крепление, если мы решим делать не глухую болванку. Дело в том, что это работа не моя. Я тебе сделаю железо, только руку человеческую должен резать тот, кто всю жизнь режет по дереву.

— Мне не надо, чтоб она хватала, — сказал Торн. — Мне надо, чтоб она была похожа. Я на неё перчатку натяну, длинную, до локтя, и всё. Пусть висит, как висела бы моя. Тогда перестанут глазеть.

Я снова посмотрел на его культю и на ремень, которым он подтягивал плечо, чтобы легче было ходить.

— Ладно, — сказал я. — Слушай, я всё равно собирался к Ильзе. Двор её рядом с Крепином, они оба старики цеховые и знают в этом городе каждого, кто хоть что-то умеет делать руками. У них и спросим про плотника. Такого, чтобы резал тонко.

— Смастерить-то, положим, смастерят, — сказал Торн. — А держаться она на чём будет?

Я усмехнулся и хлопнул его по здоровому плечу.

— Дружище, у тебя под боком кузнец, который тебе сварганит любую скобу, любую пружину и любой замок, и алхимик, который умеет