Чужая для вождя викингов - Хелен Гуда

буркнул Торвальд, словно бы эта фраза все объясняла. В его словах не было ни капли сочувствия, лишь констатация факта. Женщина — существо подчиненное, бесправное. Сердце наполнилось горечью и бессильной яростью.

— И что мне теперь делать? — спросила я, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Просто ждать, пока меня продадут в рабство или принесут в жертву какому-нибудь богу?

Торвальд молчал, глядя на пламя костра. Казалось, он действительно не знал, что со мной будет. И это пугало меня не меньше, чем перспектива рабства.

— Я подумаю, — наконец произнес он, не отрывая взгляда от огня. — Всему свое время.

“Всему свое время…” Как будто у меня есть выбор. Я привязана к нему, как дичь к охотнику. Я завишу от его решения, от его милости. И эта зависимость душила меня сильнее, чем любой ошейник.

Ночь опустилась на лес, укутывая все вокруг непроглядной тьмой. Я устроилась на подстилке из плаща, пытаясь согреться. Но холод проникал внутрь, пробирая до костей.

Торвальд не спал. Он сидел у костра, словно страж, охраняя меня от неведомой опасности. Его силуэт вырисовывался на фоне пламени, кажущийся еще более огромным и могущественным. И я не могла понять, кто он: мой враг или мой спаситель? Мой тюремщик или мой защитник? Промучившись всю ночь, я так и не смогла сомкнуть глаз. Бесконечные мысли крутились в моей голове, словно потревоженные осы. Что ждет меня впереди? Что решит Торвальд? Что будет, если он решит отдать меня ярлу? Смогу ли я выжить в этом диком, чуждом мне мире, где к собаке больше уважения, чем к рабыне, в которую меня превратили.

С первыми лучами солнца Торвальд поднялся и подошел ко мне. В его глазах не было ни следа вчерашней загадочности. Он снова стал прежним — суровым, непроницаемым, опасным.

— Собирайся, — сказал он. — Мы уходим.

Куда мы уходим? Что он задумал? Я не знала, но послушно поднялась и последовала за ним. У меня не было выбора. Мы шли по лесу, кажется, в сторону драккара. Торвальд молчал, и я тоже не сказали ни слова. Нам не о чем было говорить. Наши мысли были в разных мирах. Внезапно он остановился и повернулся ко мне.

— Я решил, — сказал он. — Я не отдам тебя ярлу.

Внутри меня все замерло. Неужели он передумал? Неужели он решил меня защитить?

— Почему? — спросила я, не веря своему счастью. Торвальд нахмурил брови, словно я задала глупый вопрос.

— Потому что ты моя добыча, — ответил он. — И я сам решу, что с тобой делать. Но запомни, ты не перечишь мне на людях и подтверждаешь каждое мое слово. Поняла?

Я кивнула, а его слова окатили меня ледяной водой. Я снова понимала, что не стоит строить иллюзии. Он делает это не из милосердия. Он преследовал какую-то цель, только я пока не знала какую. Он делал это для себя. Я была его собственностью, его трофеем. И он не намеревался делиться им ни с кем.

Он продолжил движение, и я снова побрела за ним по лесу, как на привязи. Хотя почему "как"? Он привязал меня к себе обещанием заступиться, а вот исполнит ли он свое обещание, я пока не знала.

Глава 5

Корабль был готов к отплытию, и я вернулась на драккар ровно так же, как и его покинула, на мужском плече. Сейчас уже мужчины не улюлюкали и не шутили, что-то изменилось, а вот что именно — я не поняла. Что такого в том, что мы переночевали в лесу? Но, видимо, я чего-то не знала или не понимала, а спросить и не у кого.

Я снова осталась в каюте одна. Торвальд вышел, лишь сверкнув взглядом, словно отдавал молчаливую команду не высовываться. И я послушно кивнула.

Неделя в каюте драккара ощущалась вечностью. Морская болезнь словно поселилась во мне, день за днем выматывая тело и душу. Раньше меня слегка укачивало в дороге, но теперь тошнота и головокружение преследовали неотступно. Я словно горела в адском пламени, чувствуя, как внутренности скручиваются в болезненном спазме. Жидкий травяной отвар, который давал мне Торвальд, приносил лишь временное облегчение. Я почти не могла есть, во рту все время стоял привкус горечи, и лишь изредка смачивала пересохшие губы глотком воды. Остальное время я проводила, неподвижно лежа на жесткой койке, стараясь не думать о завтрашнем дне, который казался еще страшнее сегодняшнего.

Между мной и Торвальдом установилось странное, хрупкое перемирие, словно между пленником и надзирателем. Он приходил в каюту раз в день, чаще всего молчаливый и угрюмый, проверял мое состояние, приносил отвар и уходил, не говоря ни слова о том, что ждет меня впереди. Ни обещаний, ни намеков, ни угроз. Только тишина и его пронзительный взгляд, от которого по коже бежали мурашки. Я почтительно благодарила его, боясь поднять глаза. В такие моменты я чувствовала себя как дрессированный щенок, выучивший правила поведения, чтобы угодить своему хозяину. С одной стороны — ненависть и страх перед воителем, с другой — робкая благодарность за то, что он кормит меня и защищает, хоть и от своих же соплеменников.

Наконец эта бесконечная пытка закончилась. Драккар пристал к берегу. До меня доносились обрывки ликующих криков, сквозь щели между досками виднелись радостные лица викингов, приветствующих возвращение домой. Слышался звонкий смех детей, лай собак, звуки оживленной беседы. Я замерла в каюте, ожидая неизбежного. Что будет дальше? Сдержит ли Торвальд свое слово? Оставит ли меня себе, как обещал, или все же отдаст на суд ярлу? Сердце колотилось в груди от неизвестности.

Дверь в каюту резко распахнулась, и на пороге появился Торвальд. В его суровом взгляде промелькнуло что-то новое, но что именно — я не успела понять, потому что он отвел глаза. Меня это испугало не на шутку. Если прячет взгляд, значит, слово держать не намерен. Ну правильно — зачем? Я ж всего лишь рабыня, пленница, женщина.

— Выходи, — приказал он властным голосом. — Мы приплыли.

С трудом поднявшись на ноги, я послушно вышла из каюты и оказалась на палубе. Что бы он там ни решил, а у меня выбора нет.

Яркий солнечный свет ослепил меня, заставив прищуриться. Когда зрение немного пришло в норму, я увидела, что мы находимся в небольшой живописной бухте. Берег пестрел ликующей толпой, встречающей вернувшихся драккаров. Викинги радостно обнимали жен и детей, по-братски приветствовали товарищей, громко смеялись и шутили. И только я стояла в стороне, чужая на этом празднике жизни, испуганная, одинокая,