"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

— Разбирайся, что здесь где, — предложил Мем, — и бери все, что нужно.

— А если хозяин придет и спросит, что я здесь делаю?

— Объяснишь, как есть. Ничего врать не надо.

— Доктор обо всем знает?

— Доктор во всем участвует.

У Мема было искушение пройти по второму этажу, проведать Илана, но он подумал, что, как раз этого без разрешения делать нельзя. Здесь он не обладает ни властью, ни информацией, чтобы вмешиваться во врачебные или семейные дела. Да и командует он в этом доме весьма условно. Поэтому Мем спустился в сад при докторском доме с намерением обойти пожарную часть с другой стороны и попасть домой не через префектуру, а с главного входа. Во дворе дома по самый верх был наполнен дождевой водой старый, выкрошившийся по краям бассейн, узкий, но длинный. Деревья вокруг давно вырубили, даже пни успели сгнить, и под лучами арданского солнца вода в бассейне вовсю цвела, словно пустыня вокруг Солончаков, была зеленая-зеленая. И там Мем, кажется, заметил Бабушку. Задолго до его появления почувствовав шаги, она целиком ушла под воду, но проплыла на глубине длинным сгустком тени и оставила змеиный след на поверхности. Мем пожал ей вслед плечами. Сейчас было не до того, чтобы заботиться о мелких проблемах, вроде "что делать, если змея из префектуры переест соседских кур". Будет время — пошлет кого-нибудь за ней. Или не пошлет, пусть плавает.

Дома он разбудил жену. Сказал, что долго думал, красивую историю любви не обещает, но не согласится ли она на опасную? Кирэс Иовис потерла спросонья растрепанную голову и сказала, что согласна на любое предложение, лишь бы он что-то для нее придумал. Мем рассказал ей, что придумал. "Бред какой", — удивилась она и пообещала, что в точности сделает.

И только после этого Мем нашел время вскрыть губернаторский конвертик, половину которого скормил портовым чайкам. Внутри был чистый лист. Внизу, как полагается, печать и подпись. Читай на нем, что хочешь. То ли "не знаю, что и сказать тебе", то ли "действуй на свое усмотрение", то ли "помни все мои обещания и не обосрись". По крайней мере, Мему хотелось бы думать, что таким образом его обнадеживают, а не пугают нерешенной судьбой. Еще в этот лист можно было вписать что угодно. Самому. Тоже вариант. Мем вложил листок обратно в общипанный конверт и спрятал сокровище за пазуху. Такую странную вещь в сто смыслов потерять или выбросить грех.

* * *

Дикое состояние, когда мать невозможно назвать мамой, Илан побороть не мог. Не получалось сказать такого слова. Не получалось понять и принять все рассказанное. Краем ума он видел, что все это правда, похоже на правду, может быть правдой, нет причин, по которым ему могут здесь и сейчас говорить неправду. Но внутрь себя впустить такую правду не мог.

Он прекрасно понимал, что сказали бы о его положении соседи, друзья детства, злая кухарка префекта или даже сам инспектор Джата: дурачок, тебе повезло, как никому, ты почему не видишь собственного счастья? Бросайся матери на шею, пой и танцуй! Нет, Илан своего счастья не видел. Дворец на холме, охотничьи замки в горах, плантации на юге, рабы, земли, сундуки с золотом, драгоценная посуда, парчовые одежды, — все это оставалось на словах, не входило ни в голову, ни в сердце. Как и женщина, давшая ему жизнь. А об отце лучше было не заикаться даже в уме.

Когда она рассказывала ему его собственную историю, сухим голосом, медленно шевеля сухими губами и шелестя стиснутыми сухими ладонями, слова ее падали как сухие семена в сухую землю. Илан ничего не мог бы сделать с собой, даже если бы очень постарался. Единственное, что он понял и принял — что пути назад не будет. Во-первых, он теперь не он. Не мальчишка из Болота, не имеющий забот серьезнее, чем клякса в служебном документе или подзатыльник от начальника. Во-вторых, а куда ему такому, ставшему не собой, идти? В префектуру? В маленький домик в поселке Болото? Проситься к Джате полежать в пристройке, чтобы проглотить и переварить все, что о себе узнал? Кому он там нужен. Все места заняты, даже то, на котором он три дня назад стоял. Префект уже взял нового секретаря. Только вот это, его собственное новое место, свободно. Иди во дворец на холме, Илан, ходи там по пустым комнатам, будь собой. И все тебя возненавидят еще хуже, чем ты ненавидишь сейчас себя сам. Другие будут завидовать. Третьи не узнают тебя потому, что знали Илана на другом месте, когда он был другим. Хорошо, когда жизнь начинается заново по собственному решению. А если вот так, обвалом мира?

Впрочем, к женщине, которая называлась матерью, ненависти не было. Она сама жила в такой же сухой пустоте, в которую из живого тепла Арденны внезапно погрузился Илан. В арендованном, полуобжитом доме с блеклыми голыми стенами, не беря в руки богатств из сундуков, не пользуясь окружением слуг и рабов. Но у нее хотя бы было дело, которому она посвятила свою странную сухую жизнь. К отцу ненависть была, но неправильная, смешанная со страхом и отвращением. С неприятием не только собственной судьбы, но и всего того, что было сделано до его рождения, чтобы судьба эта зародилась и состоялась. Когда пришел в себя после того, как надышался в подземелье живых спор пьяного гриба, раздавив где-то созревшую оболочку, первое, что захотел Илан — посмотреть на свое лицо в зеркале. Зеркало ему тут же дали, и он полдня поворачивал перед ним голову в одну и в другую сторону, пытаясь понять, похож он на кого-то из родителей или нет. Узнают его на улице, когда он выйдет, или не узнают. Раньше ведь не узнавали, чей он сын. Пока женщина не пришла, не отобрала зеркало и не сказала, что на всех предков он похож. Можно пойти во дворец на холме и поглядеть на старые портреты. Илан поверил. Во дворец идти не захотел. Отвернулся к стене. Даже переживать сил не было. Так, в пустоте, и заснул.

Глава 35

Префектура, все то время, что префект пренебрегал руководством, как-то крутилась сама собой. Без особенных потерь и даже не без достижений. Ведра из колодца достали, портьеру в кабинете повесили на место, хотя теперь