Бесконечность - Марцин Подлевский

радиусом в пятьсот миллионов световых лет. Сто тысяч галактик и твоя Местная Группа с Млечным Путем, которая была обречена на гибель и энтропию. Которую Сила, которую ты хорошо знаешь, превратила в Выжженную Галактику.

— Бледный Король… — прошептал Миртон Грюнвальд.

— Энтропия, — признала Несуществующая. — Бледность мертвых миров, лед пустоты, холод небытия. Выгорание и распад. Сильнее и в то же время слабее меня, потому что уже существует. В какой-то момент, трудно сказать в какой, возможность превратилась в уверенность. Сила обрела свое окончательное измерение и перестала быть силой возможности. Она стала реальностью. Реализмом разрушения и смерти всей Галактики. А когда она возникла, она должна была появиться.

— А ты?

— Здесь, — она указала, — в Андромеде. В будущем людей. Так же, как близлежащая Галактика Льва является возможным будущим Машин, а Галактика Треугольника — потенциальным будущим тех, кого вы называете Чужаками. Три сообщества сознания, три мира и три галактики. Свет вопреки энтропии, сияние, которое может появиться и заставить серебро звезд ожить и на этот раз не погаснуть… — она прервалась, глядя на Грюнвальда. — Ты можешь в этом помочь, Миртон. Сделать так, чтобы я появилась. И благодаря этому ушла.

— Как это… ушла? Я не понимаю…

— Пока что я всего лишь возможность, — призналась она. — Я будущая Андромеда, так же как Лев — это Лео, а Треугольник — это Трианглум. Но когда я стану уверенной, я буду выглядеть иначе. Я стану постоянной, но и ограниченной, так же как ограничена Бледность. А может, меня вообще не будет… В конце концов, — добавила она, отодвигая изображение, — я могу быть только тенью света, рождающегося в Ланиакее. Отражением сияния в сверхскоплениях Шеплия, Геркулеса или Волоса… до границ видимой Вселенной, за пределы пузыря ее конечной сферы… туда, где покоится Бесконечность… — Она замолчала, и огромное изображение Вселенной, проецируемое в зале, внезапно начало тускнеть. — Бесконечность, Грюнвальд… — прошептала она. — Мультивселенная. Бесконечность, ненавидимая Бледным Королем. Целые Вселенные с разными физическими условиями, заключенные в расширяющихся сферах существования. Бесконечное пространство, которое в конце концов заполнится светом или погаснет. Разве не всегда речь шла о свете и тьме? В этой системе свет будет существованием, а его отсутствие — тьмой.

— А потом…? — спросил он. Энди отвернулась.

— То, что будет в конце, неизвестно, — сказала она. — Это ведь нераскрытая Сила. А Сила, — подчеркнула она, снова глядя ему в глаза, — скрывается в возможности существования. Это все. Ты хотел правды, Миртон, — закончила она, и вдруг серебро в ее глазах померкло, — вот она. Правда, которую ты всегда знал.

Наступила тишина.

Миртон Грюнвальд встал и медленно поставил на пол пустой стакан из-под миндального виски.

— Ты не сказала мне всего, — сказал он. — Позволь мне закончить за тебя. Вы имеете в виду скольжение, да? Хочешь, чтобы я подтолкнул их. Флот людей к Андромеде. Чужаков в Галактику Треугольника. И Машины в Галактику Льва.

— Это именно то, чего мы хотим, — признался Лев, внезапно появившийся рядом с Энди. Пожилой мужчина с тростью спокойно смотрел на Миртона через свои маленькие очки. Едва заметное странное существо рядом с ним — похожее на одного из Чужаков, Трианглум — сделало жест, напоминающий кивок головой. — Мы сделали многое, чтобы остановить победу Бледного Короля, но сами не можем ему помешать. Мы можем сделать многое и ничего. Вселенная в мелочах, но ничего в вещах, достаточно конкретных, чтобы раскрыть наше существование. Такие действия привели бы к нашему уничтожению, потому что это была бы уже не возможность, а реальность. Поэтому ты в наших планах. Ты и другие — наша дымовая завеса. Если ты хочешь чуда, например, спасения человечества, это возможно только с помощью квантовой манипуляции при отсутствии объективного наблюдателя.

Грюнвальд потер лицо рукой.

— Вы понимаете, что большая часть того, что вы мне сказали, звучит как бред?

— Господин рационализатор. — Энди сморщила нос. — Добро пожаловать в реальность, Миртон. Сюрприз: нет такой вещи, как реальность.

— Чтобы направить три флота в три разных галактики, я разорву импринт… — медленно сказал он. — Тогда я разорву себя. Я умру… в конце концов.

— Да, — признал Лев. — Мы знали, что это может случиться, с самого начала. Но если ты этого не сделаешь, ты все равно погибнешь… только вместе со своей флотилией. Так что ты ничего не теряешь.

— Вы не можете этого знать.

— Мы знаем, что Вайз не сможет спасать вас вечно, — заметил Лев. — У тебя осталось не так много времени, Грюнвальд.

— Скорее, его не так много осталось у вас, — поправил Миртон. — Я правильно понял, что все это может сработать только при выполнении определенных условий? И одним из таких условий являюсь я? И то, что я могу сделать?

— Это немного… спорный взгляд на дело.

— Спорный? Вы шутите?

— Грюнвальд…

— Не «грюнвальди» мне тут! Вы сами слышите, как это звучит? Вы существуете и не существуете одновременно, Бледный Король — это Сила, которая проявилась и поэтому слабее вас, но в то же время сильнее, потому что может реально действовать. Вселенная должна загореться сознанием или погаснуть, в мультивселенной идет борьба с энтропией, то есть с Бледностью… а я сам уже только импринт… — Миртон прервался, внезапно почувствовав, что он очень, а может даже смертельно устал. — Как вы собираетесь доказать, что это правда? Что все это имеет какой-то смысл?

— Докажи нам это ты, — прошептала Энди. Удивленный Грюнвальд повернулся к девочке, глаза которой снова были полны серебра. — И сделай это там, где это будет иметь смысл. На Плоскости Глубины, которая, как утверждал Харпаго, хорошо тебя помнит. В сердце энтропии, в Агонии Бледного Короля. Докажи, что правда имеет ценность. Покажи, что она имеет вес. И что она настолько ценна, что за нее стоит умереть.

— Правда? Какая правда?

— Та, что твои друзья важны для тебя. Та, что ты хочешь спасти этих людей. И та, что ты любишь Эрин Хакл.

11

Грюнвальд

Мы столько раз пытались понять, что такое Глубина. В прошлом мы оставили тех, кто прикоснулся к правде и умер. Но что, если правда проще, чем мы думаем? Если она так же неуловима, как кажется