Лишь одна Звезда - Роман Евгеньевич Суржиков

Аланис взвесила: не надавить ли на священника и не уплыть ли с ним вдвоем? Явно больше удовольствия, чем путешествовать в обществе «бродячего цирка»! С другой стороны, благовидный священник вдвоем с высокой белокурой монашкой — очень уж приметная парочка. Мерзопакостные паломники нужны для маскировки. Ехать без них — самоубийство.

Тем временем Давид убеждал очередного купчину:

— Мы — мирные паломники, сударь. К войне не имеем никакого отношения. Наша единственная мечта — добраться в Кристальные Горы и омыться в святой купели у Створок Неба. Добрый господин, Янмэй Милосердная благословит вас, если поможете! Всякий знает: вернется сторицей каждая кроха, поданная убогому.

Он еще много другого говорил — весьма красноречиво, глубоким бархатным голосом. Даже Аланис заслушалась, а корабельщик — и подавно. Но братец-дурачок весьма некстати поковырял в носу и изрек:

— Гы-ы-ы!

А горбунья с клюкой добавила:

— Не бойтесь, добрый господин, мы — люди скромные, малым довольны. Много не съедим.

До сего момента купец не задумывался, что нищих пассажиров придется еще и бесплатно кормить.

— Простите, отче, такое дело… Благословение Янмэй — штука хорошая, но… Северяне — люди страшные. Если бы кого другого — взял бы. Но этих… да еще за бесплатно!.. Простите-увольте.

Аланис вмешалась в беседу:

— Скажи-ка мне, озерная рыбешка, чего стоит пропитание одного пассажира?

— Сестра, ты это… ты за словами-то! Хоть и монашка, но оскорблять честного торговца — это простите-увольте!

— Цена?

— Северяне — они же сущие звери. Коли увидят, кого везу, то сразу… Ой-ой-ой!

— Святая Эмилия, пошли терпения… — прошипела «монашка». — Эфеса довольно?

За эфес — двести пятьдесят шесть агаток! — паломники могли бы питаться пару месяцев. Прежде чем купец вернул на место челюсть, девушка сунула ему золотой и махнула спутникам:

— На борт, судари.

Вскоре шхуна отвалила от пристани.

Та гадкая стряпня, которою их потчевали на борту, не стоила и сотой части оплаты. По мнению герцогини, она вообще ничего не стоила. Если бы ей, Аланис, щедро заплатили и нижайше, стоя на коленях, умоляли бы отведать подобного кушанья, то и тогда она лучше съела бы дохлую крысу, чем эту гадость! Данную мысль, только в более развернутой и многогранной форме, она высказала капитану шхуны. Капитан флегматично пожал плечами: «В трюме полно крыс, сестричка. Как одна издохнет, тут же тебе доставим». На борту — в родной стихии — этот скот обрел самоуверенность и больше не пасовал перед Аланис.

Место для ночлега паломникам выделили на палубе, под открытым небом. Аланис не сразу поверила — все ждала момента, когда их проводят вниз, в скромные, но уютные каюты. Когда солнце зашло, паломники принялись вить себе нечто вроде гнездышек из плащей, одеял, накидок — у кого что было, — и в груде этого тряпья укладываться спать.

— Что вы делаете?.. — в ужасе вскричала девушка и бросилась искать капитана.

Состоялся новый круг переговоров. Аланис потребовала выделить каюты — если не всем, то хотя бы женщинам. Купец намекнул, что может выделить ей теплое местечко в своей каюте и даже в своей постели. «Монашка-эмилианка» влепила ему совершенно не монашескую затрещину. И не успела оглянуться, как вылетела обратно на палубу.

— Если что не по нраву, дуй назад, во Флисс, — сказал купчина. — Ты девица бойкая. Плавать, поди, умеешь.

Паломники давно уже сопели и видели свои убогие сны, а девушка все кипела от гнева. Раз вспыхнув, ее злость легко перекидывалась с повода на повод, с человека на другого, третьего… В груди Аланис разгорался лесной пожар. Она ненавидела паломников с их уродством, малодушием, безропотной покорностью; купца — эту жадную похотливую свинью, зачем только носит таких земля; графа Блэкмора, что предал ее и обрек на унизительное бегство; немного Эрвина — за то, что он так далеко; Джоакина — много, за все. Адриана и Галларда — своих злейших врагов — она тоже ненавидела, но совсем иначе. К ним была ненависть иного порядка; дай волю Аланис этому чувству — оно испепелило бы и ее саму, и шхуну со всею командой.

Что, кстати, было неплохой мыслью.

— Пусть северяне сожгут этот чертов корабль! — сказала она вслух. — Дрянная посудина, дрянные люди! Зачем они нужны?!

Оказалось, отец Давид не спал и слышал ее.

— Вам бы выбрать Агату или Сьюзен, сударыня.

— Вы о чем это, отче?

— Святая Эмилия — матерь чистой любви. Эмилианкам не позволено гневаться, не к лицу им.

На языке тут же возникло: «Много вы понимаете в монашках!.. И какое ваше дело?!» Она сумела сдержаться и только спросила:

— Думаете?..

— Знаю.

«Ну и знайте себе! — подумала Аланис. — Лучше бы о каютах договорились, чем морали читать!» Но снова сдержалась. Было что-то такое в этом священнике… не хотелось на него злиться.

— Хотите плащ? — предложил Давид.

— Мне не холодно.

— Потому что вы в ярости. Успокоитесь — замерзнете. Ночи холодные.

Она взяла плащ и странным образом успокоилась. Поискала язвительных слов, чтобы осадить священника — пусть не строит из себя папочку!.. Но уснула, так и не найдя.

— У хворых и убогих людей, милорд, есть одна престранная особенность. Никогда бы не подумала, пока не столкнулась. Они любят хвалиться своими болячками! Представляете? Вельможи меньше гордятся лошадьми и замками, чем бедняки — своей хворью!

Сейчас-то Аланис находила в этом повод для шутки, но тогда, на шхуне — кромешный ужас, да и только. Корабль шел себе, делать было нечего, и паломники заводили излюбленную песенку.

Костлявая девчонка утверждала, что ее прокляла ведьма — из ревности. Прежде-то девчонка была первой красавицей в деревне, а потом раз — и начала худать. Неделя пройдет — фунта как не бывало. Вот, потрогайте — каково? (Давала пощупать собственные ребра.) Если не отмолюсь, то совсем исчезну, одна тень останется.

Горбатая женщина с клюкой оказалась не стара — едва третий десяток разменяла. Изъян сразу был, с рождения. Пока была малюткой, все любили: говорили, горб удачу приносит. Потом созрела, захотела замуж — а нет уж. Удача удачей, а очередь женихов за горбуньей не выстроилась. Стала ходить по знахарям да священникам. Вот, присоветовали: в святой, значит, купели у Створок Неба омыть горб и трижды удариться им о землю…

— Милый Эрвин, к чему они все это говорили? Вы представляете?! Я — нет. Зачем мне слушать всю