Лишь одна Звезда - Роман Евгеньевич Суржиков

Брат-идиот стал таким, когда получил по лбу оглоблей. Гы-ы-ы! Очень любит с тех пор оглоблю: как увидит ее или услышит, так и смеется. Оглобля! — Гы-ы-ы! Его старший брат — тоже не первый мыслитель Империи — хотя бы умеет говорить. Говорит: это он младшего сгубил — завистью. Младший учился грамоте, старший позавидовал. Бац — и оглобля.

— Позавидуй-ка нашему капитану, — предлагала Аланис. — У него каюта светлая и еда вкусная. Давай, постарайся!

Нет, завидовать на заказ дурачина не умел. Только по вдохновению.

Однорукий старик все рассказывал, как лишился конечности; в качестве иллюстрации разматывал и показывал культю. Старик обладал немалым жизненным опытом и знал много других случаев, как кто-нибудь чего-нибудь лишился: пальца, кисти, стопы, уха, носа, мужского естества… Он охотно делился познаниями, ибо дело старшего поколения — передавать опыт младшему.

Здесь Эрвин не выдержал и рассмеялся.

— Бездушный северянин! — возмутилась Аланис. — Вам смешно. Подумайте, каково было мне?

Трудность ее положения заключалась в следующем: паломники желали знать, какой хворью страдает монашка. Она ничего не говорила о себе, и тем возбуждала сильнейшее любопытство. Отец Давид тоже помалкивал, но был на вид здоров, и молва приписывала ему утрату кого-то из близких. А вот Аланис носила пустынный платок, скрывающий лицо ниже переносицы, и фантазия паломников не знала предела. Что там, под платком? Заячья губа? Беззубый рот? Дырка на месте носа? Родимое пятно на весь подбородок? Усы растут, как у мужчины?.. Ну, в чем твой недуг, сестричка? Покажи, не стесняйся. Все же свои.

«Джоакина бы сюда!.. — думала девушка. — Вот тоже был любитель…» И холодно, зло молчала.

Даже теперь — после ранения, гнилой крови и голода — телосложению леди Аланис позавидовали бы Праматери; волосы сохранили платиновый блеск, а руки — холеную шелковую гладкость. Потому интерес к ее болячке усиливался стократно. Что же выдумали боги, чтобы одним ударом разрушить такую красоту? Паломники перешли к решительным действиям.

— Ы-ы-ы-ы-ы!

Аланис проснулась от вопля, похожего на рев осла.

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы!

Братец-идиот стоял над нею, сжимая в руке платок и выпученными глазами уставясь на щеку герцогини.

— Ы! Ы! Ы-ы-ы-ы-ы-ы!

Остальные тоже смотрели. Тощая девчонка ахала, горбунья молилась.

Аланис встала, схватила дурачка за горло и поволокла к фальшборту. Ужас сковал его и лишил силы. Парень не сопротивлялся, только пялился на дырку в щеке Аланис и орал по-ослиному: «Ы-ы-ы-ы!» Она прижала его задницей к доскам, надавила. Парень свесился за борт.

— Э!.. Ты это!.. Ты не! Не-не-не! — закричал старший брат.

Подбежал, замахал руками — но и все. Прикоснуться к Аланис он боялся.

В последний миг вмешался отец Давид:

— Миледи, будьте благоразумны!

Это вышло так странно, неуместно, не по-здешнему. Сработало, будто пощечина. Что вы делаете, герцогиня? О кого руки мараете?..

Она выпустила идиота, вырвала у него платок. Исподлобья глянула на братьев и зашептала скороговоркой:

— Моя беда-проклятье, сойди на тех, кто смотрит. Моя беда-проклятье, сойди на тех, кто смотрит. В зеницу впейся, меж веками влейся. В зеницу впейся, меж веками влейся. Скажу раз — уходи, скажу два — новый дом себе найди. И-и-и — раз!

Вмиг паломники отлетели подальше, сжались у другого борта, прячась друг за друга. Исключая отца Давида — тот и не моргнул. Аланис презрительно рассмеялась:

— Трусливые глупые человечки! На мне проклятье. Хотите посмотреть? Пощупать? Так чего ждете, подходите, насладитесь! А я уж выберу, кому из вас подарочек сделать.

Забормотали:

— Прости нас, сестрица… прости, не серчай…

Она повязала платок и ушла. Поискала щели, куда забиться, но не нашла ни одной. Села на носу, смотрела на кувшинки, распластанные по волнам. Рядом оказался отец Давид. Спросил:

— Видите фей, миледи?

— Простите?..

— Говорят, на листьях кувшинок живут озерные феи. Пляшут дивные танцы — глаз не отвести. Но увидеть может только чистый душою человек.

Она фыркнула.

— Нашли чистоту, отче!.. Лучше сами посмотрите, да мне опишите.

Он сказал:

— Вы красивы, миледи.

— Приберегите сострадание для этих… они нуждаются.

Но вдруг поняла: никакого сострадания в его словах.

— Священнику не к лицу ухлестывать за барышнями.

— А разве похоже на это?

Правда: похоже не было. Кажется, он и вовсе имел в виду не внешнюю красу, а нечто другое… из душевных материй.

— Зачем говорите это? Вы же не знаете меня.

— Знаю, что вы не находите покоя.

Ей сделалось не по себе, она переменила тему.

— Со мною теперь все ясно. А в чем ваша беда, отче?

Он только развел руками.

— Потеряли кого-то?

— Все мы кого-нибудь теряли, сударыня.

— Зачем же пустились в паломничество?

Он промолчал, и Аланис сказала с оттенком ехидцы:

— Я поняла: ради душевного совершенствования. Святой вы человек, отче.

— О нет, миледи. Прямая противоположность.

Судно причалило в Южном Пути и, к великому сожалению, не было осмотрено воинами Ориджина. Оказалось, северяне еще не заняли берег Дымной Дали. Жаль: могли бы проводить Аланис прямиком к своему герцогу, а заодно устроить пару неприятностей скряге-купцу.

Пошли пешком. Аланис, имея полтора эфеса, попыталась нанять дилижанс или хотя бы телегу. Тщетно: никто не хотел ехать на север, прямо в когти нетопырям.

— Мы — паломники, божьи люди, — увещевал отец Давид. — Нас воины не тронут.

— Вас — да, — отмечали извозчики.

Так что пришлось топтать слякотные осенние дороги. Проклятый Южный Путь!.. Все здесь не так, как следует!.. Даже башмаки, в которых Аланис проехала пол-Альмеры, внезапно начали натирать. Может, дело в том, что она привыкла к верховой езде, а не ходьбе… но скорее — в паршивых дорогах Южного Пути! В Альмере ничто нигде не натирало… К концу третьего дня девушка стала перед дилеммой: торчать на месте, как дорожный столб, пока не заживут волдыри на пятках, или идти по грязище босиком. Выбрала второе. Земля оказалась не только грязной, а и холодной: октябрь, как-никак… Аланис жалели все: встречные крестьяне, хозяева харчевен, паломники — даже однорукий дед, даже горбунья с клюкой. Она в ответ их презирала: и каждого в отдельности, и всех скопом. Плевалась ядом. Ненавидела сострадательных дураков: падальщики, кормятся чужим несчастьем. Ненавидела герцога Лабелина: отчего, тьма сожри, он не привел в порядок дороги? Ненавидела Эрвина: почему его войско ползет так медленно?! Питаясь презрением и злобою, как двигатели тягача питаются искрой, упрямо шла, шла, шла на север.

По крайней мере,