Фантастика 2026-17 - Максим Мамаев

— Каждый инструмент хорош на своём месте, — философски прошипел Алиус. — Он видит и слышит то, на что мы с тобой никогда не обратим внимания. Гнус, он как крыса. А крысы… повсюду. В прямом и переносном смысле. Теперь иди. Тебе завтра изображать прилежного студента. А мне… мне нужно обдумать, с чего начать наши поиски в этой каше из лжи и полуправды. И подготовить для тебя первую настойку. Завтра ночью — следующий урок. Не опаздывай.

Я кивнул, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом, и направился к выходу. Сделка была заключена.

Теперь у меня появился наставник, пусть в виде многоногого язвительного алхимика. Появился шпион, пусть в форме уродливого мальчишки-крысы. Появилась цель, куда более сложная и опасная, чем дурацкий диплом.

А ещё появилась леденящая душу, но чертовски интригующая уверенность: Алиус прав. Мой отец не просто наблюдает со стороны — он где-то здесь, совсем рядом, возможно, дышит мне в затылок и проверяет, не сломался ли его наследник.

Вернувшись в комнату общежития, я присел на кровать и задумчиво уставился на Звенигородского, который мирно похрапывал в своей постели, счастливо пребывая в объятиях сна. Мне бы его безмятежность…

На стене, как бельмо на глазу, по-прежнему висел портрет Морены.

Её ледяной, пронзительный взгляд, казалось, нацелился прямо на меня. Каждый раз, встречаясь с ним, я чувствовал прилив ярости и беспомощности. Эта картина бесила меня неимоверно. А сейчас — особенно. Я решил поговорить с Артёмом и Строгановым. Но делать это в присутствии тётушки Морены, которая через портрет пыталась следить за мной, — нельзя.

Разговор, который запланировал, слишком важен. Мне нужны союзники здесь и сейчас. Не просто полезные идиоты вроде Гнуса, а те, кто уже доказал свою необъяснимую преданность. Те, кто врал ради меня декану, кто встал рядом в драке с Леонидом. Их лояльность была иррациональной, глупой с точки зрения Чернославов, но именно поэтому — ценной. И эту лояльность пора было окупить высочайшим доверием.

Я подошёл к кровати и, не церемонясь, с силой тряхнул Звенигородского за плечо.

— Артём. Просыпайся.

Тот буркнул что-то невнятное, пытаясь закутаться в одеяло.

— Вставай, — мой голос прозвучал жёстко, без права на возражение.

Звенигородский приоткрыл один глаз:

— Оболенский? Ты чего, спятил? Сейчас ночь…

— Вставай и одевайся. Тихо. Это важно.

Что-то в моей интонации заставило Артёма подчиниться. Он сел на кровати, протирая глаза. В его взгляде появилась настороженность, смешанная с любопытством.

— Что случилось?

— Молчи и следуй за мной. И… не смотри на портрет. Эта дрянь может забраться в голову кому угодно. Или зацепиться за твои мысли.

Последнюю фразу Звенигородский очевидно не понял, но уточнять не стал. По-моему, он решил, что я немного не в себе.

Я вывел Артема в коридор, и мы бесшумно, как тени, двинулись к комнате Строганова. Двигались молча. Звенигородский шёл сзади, я чувствовал, как его недоумение с каждой секундой сменяется тревогой.

Дверь в комнату Никиты была не заперта. Я вошёл внутрь, Звенигородский проскользнул за мной. Строганов спал, свернувшись калачиком под тонким одеялом, с открытым учебником по ботанике, лежавшим возле подушки.

Я подошёл к кровати и резко тряхнул Никиту за плечо.

— Строганов, проснись.

Он открыл глаза мгновенно. Увидев меня, а за моей спиной — сонную, озадаченную физиономию Звенигородского, сразу принял сидячее положение.

— Серж? Артем? Что… что происходит?

— Вставай. Созрел срочный разговор.

Звенигородский и Строганов уселись рядышком на два стула. Я с торжественным лицом замер напротив них.

Как это сказать? Как облечь в слова кошмар и величие своей истинной сущности? Любые фразы казались слишком мелкими, слишком бледными.

— То, что вы сейчас услышите, — начал я, — не должно покидать стены этой комнаты. Никогда. Если вы проболтаетесь — вы умрёте. Потому что само знание убьёт вас. Или потому что за вами придут другие — те, для кого ваши жизни дешевле пыли. Поняли?

Они кивнули, оба, одновременно. Звенигородский сжал губы, Строганов нервно икнул. Он всегда икает, когда волнуется.

— Хорошо. — Сделал паузу, позволяя своим товарищам проникнуться моментом, — Я не Сергей Оболенский.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Было слышно, как за окном свистит ветер.

— Тогда… кто ты? — удивился Звенигородский.

— Меня зовут Каземир Чернослав, — произнёс я. — Наследник престола Империи Вечной Ночи. Сын Тёмного Властелина, которого вы, смертные, назвали бы богом или дьяволом. Я — существо из другого мира, и сила, что течёт в моих… — я с отвращением взглянул на свои руки, — В моих жилах, способна стереть ваш хрупкий мир в прах. Я здесь, потому что мой отец, в своей извращённой мудрости, завещал мне получить ваш жалкий диплом, прежде чем я смогу официально получить трон. А теперь выясняется, что он, возможно, вовсе не мёртв, а наблюдает за этой комедией где-то здесь, рядом. В общем… Я Темный Властелин и мне нужна ваша помощь.

Глава 8

Утро началось с того, что я проснулся от ощущения пристального взгляда.

Открыл глаза и увидел склонённое над моей койкой лицо Звенигородского. Артём стоял очень близко, почти не дыша. Он изучал мою физиономию с таким сосредоточенным выражением, будто пытался разглядеть сквозь кожу череп демонического владыки.

— Ты что делаешь? — спросил я хриплым от сна голосом.

Звенигородский вздрогнул, отпрыгнул на метр и принял совершенно безобидный вид. Легкомысленный. Только что не начал насвистывать какую-то мелодию.

— Ничего! Просто проверял… дышишь ли.

— Дышу. С чего мне не дышать, — сухо констатировал я, принимая сидячее положение, — А ты выглядишь так, будто готовишься к битве с полчищами тьмы. Что, всю ночь не спал?

— Спал, — буркнул Артём, но его покрасневшие глаза и тени под ними говорили об обратном. — Просто… ты понимаешь… Осознание. Оно такое. Не сразу усваивается.

Я молча кивнул, встал и направился к шкафу, чтоб переодеться. Сходил в душ, привел себя в порядок, вернулся.

Звенигородский все это время метался по комнате, изображая очень активную, но совершенно бестолковую деятельность. Его движения были резкими, нервными. Он то и дело посматривал на портрет Морены, висевший на стене, затем быстро отводил взгляд, как будто боялся, что картина оживёт и набросится на него.

Я наблюдал за этим около получаса, а потом не выдержал:

— Артём, ты можешь перестать вести себя так, словно наша комната кишит невидимыми шпионами. Или хотя бы попытаться стать более адекватным. Таким, как вчера.

— Как вчера уже не получится, — трагичным голосом сообщил Звенигородский, — Жизнь разделилась на «до» и «после». Ты же сам сказал, что за тобой следят. И что твой отец, возможно, здесь, в институте. А ещё