Рыцарь - Константин Петрович Черников

— Собакам и свиньям сортир не нужен! — ржали охранники на все наша просьбы, — Они могут и так обходиться, прямо под себя…

Относительно неплохо устроились лишь богатые и знатные вельможи. Их, по приказу султана, разместили отдельно и с гораздо большим комфортом, в городских домах Никополя. Принесли им еду, питьё и оказали помощь раненым. Даже разрешили оставить при себе своих слуг и пажей. Как же было жаль, что мой господин погиб… и меня кинули в общий барак.

— Э-эх… и почему я не графский оруженосец…, - вздыхал какой-то лучник, — Прислуживал бы сейчас господину в чистом доме.

Тут же, среди всех остальных несчастных пленников царило жуткое уныние. Все они прекрасно понимали, какая участь их ждёт. Тем, кто не имел состоятельных родственников, способных внести хороший выкуп, надеяться было не на что. Их ждал невольничий рынок, где-нибудь в Малой Азии. А потом — пожизненное рабство, без всякой надежды на освобождение. И я был одним из таких… Печально…, но вряд ли мой полунищий отец-рыцарь смог бы наскрести необходимую сумму, чтобы вызволить меня из плена.

А, как я узнал уже потом, значительно позже, он даже и не пытался. Ведь ему и вовсе сообщили о моей героической гибели в битве при Никополе, вместе со всеми людьми барона Рейтингера. Так что, моя здешняя «семья» считала меня мёртвым. А какой выкуп за мёртвого?

Не имея больше сил держаться на ногах, я кое-как отыскал себе местечко и в изнеможении сел прямо на земляной пол, с наслаждением прислонившись спиной к грубой дощатой стене барака. Стало немного легче. Что за жуткий день! Хорошо, что он подходил к концу. Но, будут ли последующие дни лучше? Тот ещё вопрос… Сейчас я об этом не думал. Я был страшно измотан и морально и физически. Сказывалась и потеря крови. Нервное напряжение постепенно спадало и стали напоминать о себе многочисленные раны. Всё тело жутко ныло и болело. Меня, как будто пропустили через мясорубку. От боли, усталости и безысходности я невольно застонал и непроизвольно смачно так матюкнулся, забыв даже, где находился — по-нашему, по-русски…, от души, чтоб хоть как-то полегчало…

— Совсем плох, малец, — сочувственно сказал кто-то, глядя на меня, — Слышите? Как бредит, несчастный… Что-то бормочет непонятное.

— Потерпи, парень, — проговорил по-немецки, сидевший на корточках рядом со мной уже не молодой воин из какого-то племенного ополчения, — Господь сохранил нам сегодня жизнь. А сколько людей полегло…? Страшно сказать. Нам повезло, так что — грех жаловаться.

— На долго ли? — усомнился другой пленник, — Пресвятая Мадонна! Кто знает, что у этих нехристей на уме. Может нам на завтра какую-нибудь ещё более изуверскую казнь готовят?

— Ничего. Сегодня выжили. Глядишь, с милостью Господней и дальше не пропадём.

— Да, на него одного уповать только и остаётся…, - вздохнул кто-то.

— Во истину так… Помолимся…

Но мне сейчас, блин, было совсем не до разговоров и молитв. Чувствовал я себя весьма хреново. Скрючился на полу, я был едва в сознании, хотя всё слышал, что говорили вокруг. Разумеется, все только и обсуждали, по горячим следам, перипетии только что закончившейся битвы. Насколько я мог понять, она завершилась полнейшем разгромом нашего крестоносного войска.

— И, как только Господь мог допустить такое? — причитал кто-то в дальнем углу, — Почему он позволил этим проклятым безбожникам-сарацинам одержать сегодня верх?

— Господь здесь ни при чём, — энергично возразил ему кто-то, — Всё дело в этих спесивых господах-рыцарях. Гори они в аду…

— Но они же так славно бились…

— Да, славно. Но, только — бестолково. Если бы они так же славно бились, но вместе со всеми, а не сами по себе, то сейчас бы мы праздновали победу, а не турки.

— Заткнись ты, задница! Пока я не вырвал твой поганый язык, — гневно крикнул кто-то говорившему, — Много ты знаешь. Я — оруженосец мессира Жана де Руа. Он бился, как настоящий лев, вместе с остальными. Мой господин, как и многие другие, погибли героями, пока ты делал в свои штаны. Да, что там говорить… Это просто — кошмар! Весь цвет нашего рыцарства остался сегодня лежать там — на поле боя…

— Ужас. Говорят, что даже сам коннетабль, вместе с маршалом и герцогом Жаном попали в плен. А король Сигизмунд еле спасся?

— Верно говорят, — неохотно процедил бывший оруженосец.

— Это точно, — отозвался ещё один раненый воин, — Сам видел… его Величество, вместе со своей свитой так драпал, что чуть не утонул в реке, пока плыл к генуэзским кораблям. Хорошо ещё, что те догадались спустить на воду лодки и стали подбирать тонущих христиан. Многие так и утонули, а короля едва выловили мокрого, словно мышь…

— Как же это случилось?

— Турки охватили нас с флангов свой конницей, да ещё и комендант Никополя, в самый разгар битвы велел открыть ворота и их гарнизон сделал неожиданную вылазку, ударив нам прямо в тыл. Зажали нас со всех сторон, как в мышеловке и деваться уже было некуда. Народу полегло — тьма… Остальные кинулись к реке, в надежде на помощь генуэзского флота, но те в битву так и не ввязались, убоялись, сучьи дети, турок. Слава Богу, что хоть подбирали тонущих. И на том спасибо. Жаль меня ранили в ногу, и я уже не успел добежать до воды…

— Выходит, перехитрил султан нашего короля. Вот и конец всему…

— Что же теперь с нами будет?

— На всё — воля Божья… Главное — все мы живы, а там видно будет.

«Вот это — точно, — подумал вдруг я про себя, — Пока человек жив у него всегда может быть шанс. Только мёртвые уже никаких шансов не имеют». Значит — надо выжить!

* * *

— Великий падишах, тебе стоит взглянуть на то, что мы тут нашли, — с поклоном сказал султану один из офицеров, встречая его у ворот лагеря.

— Неужели статую их лживого бога в полный рост из чистого золота? — весело переспросил Баязид, пребывавший после победы в отличном расположении духа, — Вот это была бы подходящая находка в конце похода.

— Нет, повелитель, — отвечал офицер скорбным голосом, — Прошу тебя, ты сам всё увидишь…

Этот полный печали и скорби голос и горящие глаза офицера вмиг отрезвили Баязида. От его игривости не осталось и следа. Лицо его снова стало серьёзным и сосредоточенным. Он быстро проследил взглядом за рукой, которой офицер молча указывал в