Медведев. Книга 8. Договор - Каин Градов

Я откинулся на спинку кресла, взял чашку, сделал глоток. Отвар оказался горячим, терпким, с лёгким привкусом смородинового листа. Видимо, Никифор всё-таки решил, что важные разговоры требуют особого сопровождения.

Губов снова посмотрел на огонь.

— Когда-то у меня было другое имя, — начал он. — Да и жизнь совсем иная.

В камине треснуло полено. Искры поднялись в воздух и быстро погасли.

— Не буду скрывать, я был не лучшим представителем своего народа, — рассеянно продолжил гость…

Фраза прозвучала спокойно, без попытки оправдаться или той показной тяжести, с которой люди иногда признают свои ошибки, заранее ожидая сочувствия или прощения. Гость просто сказал это как факт. И оттого признание показалось мне куда серьёзнее.

— Удобное оправдание, — заметил Морозов.

Губов чуть повернул голову в его сторону и слабо улыбнулся.

— Да. Вы правы. Слишком удобное. Но некоторые вещи лучше не пересказывать за вечерним чаем, тем более в чужом доме.

С кухни послышалось недовольное покашливание. А затем что-то глухо звякнуло, словно Никифор поставил чашку чуть резче, чем требовалось. Губов услышал это и улыбнулся уже теплее.

— Прошу прощения. В гостеприимном доме.

Звуков с кухни больше не доносилось. Видимо, поправка была принята.

Я сделал ещё один глоток отвара и поставил чашку на блюдце.

— Там всё было иначе, — продолжил Губов. — Другие правила. Да и понимания о справедливости тоже разнятся со здешними.

Он помолчал. Пламя мягко отражалось в его глазах, но сейчас эти отблески не делали его страшнее. Скорее наоборот, подчёркивали усталость собеседника.

Морозов чуть подался вперёд, положив ладони на подлокотники.

— Поэтому вас боятся и помнят?

— Старший народ вообще хорошо помнит тех, кого боится. Даже если бояться уже давно нечего.

— А вы…

Я недоговорил, но он кивнул, понимая, что понял, что я имел в виду. Ненадолго замолчал, словно взвешивая ответ.

— Сила никуда не исчезает полностью, Николай Арсентьевич, — ответил он после паузы. — Можно отказаться от имени, прежних привычек, и даже от старых путей. Научиться жить иначе. Но то, чем ты был, всё равно остаётся внутри. Как шрам. Не болит каждый день, но не отпускает, не дает забыть о том, кто ты есть.

Я невольно опустил взгляд на его вполне обычные, человеческие ладони. На безымянном пальце правой руки блестело кольцо. На запястье билась тонкая жила. У основания большого пальца была видна едва заметная старая светлая полоска шрама. Это были руки человека, который мог держать чашку, или помогать жене нести вещи после совместного похода в лавку.

— Вы боитесь себя? — неожиданно спросил я.

Губов чуть улыбнулся.

— Хороший вопрос.

Он покрутил чашку между ладонями.

— Раньше не боялся. И пожалуй, именно в этом была главная беда.

В комнате снова стало тихо. Даже Никифор перестал притворяться занятым.

— А сейчас? — негромко уточнил Морозов.

Губов посмотрел на него.

— Теперь я слишком хорошо знаю цену своим ошибкам, чтобы относиться к себе беспечно.

— Молчанов считает, что у каждого из Первых есть своё начало, — сказал я. — То, чем он питается. Это и делает его сильнее.

Губов прикрыл глаза и тихо усмехнулся.

— Ваш помощник очень много знает про нас.

— Он не мой помощник, — начал было я, но Губов меня перебил:

— Может быть, он и не числится в вашем штате, мастер-князь, но он очень ратует за княжество. И помогает вам, потому что хочет, чтобы вы остались управленцем. Но Молчанов прав: Да, у каждого из нас есть своё начало. Сила не возникает из пустоты. Она всегда основывается на каком-то чувстве. Страх, голод, зависть, боль, желание владеть тем, что не принадлежит тебе.

Я поежился, вспомнив слова Молчанова о Кощее, Лихе и Горыныче. В кабинете фонда всё это звучало почти как легенда. Здесь же у камина, в обычной гостиной, рядом с пирогом и чашками, стало звучать куда более жутко. Потому что легенда вдруг получила человеческий голос.

— А ваше? — спросил я.

Губов смежил веки. Казалось, он пытался вспомнить, какой источник его питал. По его лицу прокатилась странная судорога, словно кожа натянулась на костях, показав длинные корни зубов, глубину глазных впадин, острые углы челюсти. Когда мужчина распахнул глаза, я почти ожидал увидеть в них золотые блики. Но они оказались обычными, человеческими.

— Злоба, — просто ответил он.

Слово прозвучало негромко, но в комнате будто стало прохладнее.

Губов посмотрел на огонь.

— В моём мире это называли иначе, — продолжил он. — Более красиво и торжественно. Там вообще любили украшать жестокие вещи красивыми словами. Но суть от этого не менялась.

Он провёл большим пальцем по краю чашки.

— Я долго жил с уверенностью, что сильный имеет право определять судьбу слабого. Просто потому, что так устроен порядок. А потом судьба занесла меня в ваш мир. И здесь многое поменялось.

Он едва заметно улыбнулся и продолжил:

— Люди — удивительные существа. Невероятно хрупкие, нелогичные, безумно упрямые. Они могут бояться тебя до дрожи, а через минуту спорить о какой-нибудь мелочи так, будто человек последний день на свете живет. Сперва это раздражало. Потом забавляло. А затем я вдруг понял, что они живут гораздо честнее многих из тех, кого я знал раньше.

Я молчал.

— Не все, разумеется, — добавил он. — Люди тоже умеют быть страшными. Но в них есть удивительная способность придавать смысл простым мелким бытовым вещам. Завтраку, семейному спору, письму от сына, цветам на подоконнике. Даже пирогу, который зорко охраняет домовой.

— Пирог действительно важен, — донеслось из кухни. И я невольно улыбнулся. Напряжение снова немного отступило.

— И вы решили отказаться от прошлого ради таких вот мелких радостей? — с едва заметной усмешкой уточнил Морозов.

— Путь к исправлению иногда начинается с куда более простых вещей, чем принято думать, — спокойно ответил Губов и покосился в сторону лестницы. — А потом я встретил Анну Павловну.

При имени жены его голос изменился. Стал мягче, теплее. И я сразу понял: именно здесь заканчивалась старая история и начиналась новая.

— Она знала кто вы? — спросил я.

— Со временем узнала, — ответил Губов.

— И как же она отреагировала? — полюбопытствовал воевода.

Гость задумчиво улыбнулся.

— Она сказала, что у каждого порядочного мужа должны быть недостатки. И что мой, конечно, необычен, но точно не хуже карточных долгов