Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

к этому привыкаешь. Когда начинаешь считать, что ты и есть грязь под ногами.— Он медленно провёл пальцами по столу, словно ощупывал прошлое.— В том плавание из нашей команды трое не дожили до конца рейса. Один сорвался за борт. Второй умер от горячки. Третьего просто… забили. Я выжил. Не потому что был сильнее. А потому что был упрямее и хотелось жить.

Он посмотрел на Олега пристально.

— В следующее плавание я уже нанялся матросом. Плохим, зелёным, но матросом. И знаешь, что произошло?

Олег молчал.

— Нас взяли на абордаж пираты.

Слова прозвучали буднично, но за ними чувствовался холод.

— Ночью. Быстро. Грязно. — Хокинс сделал короткий жест рукой, будто перечёркивая воздух. — Команду вырезали почти всю словно свиней. Кого сразу, а с кем ещё позабавились прежде чем убить. Я лежал среди тел, весь в крови — чужой и своей и ждал когда меня добьют окончательно.—Он усмехнулся, но в улыбке не было веселья.— Но их капитан посмотрел на меня и сказал: "Этот и так уже мёртв, оставьте его, он мой" —Хокинс поднялся и подошёл к полке у стены, которую Олег сразу не приметил в потёмках. Он провёл рукой по корешкам книг в тёмных кожаных переплётах, что стояли на ней в ряд.— Его звали Сайлас Морроу.— В море его знали как Слепой Лис.—Он обернулся.— У него был один глаз, второй он потерял ещё молодым. Но видел им он больше, чем половина живых. Он не любил бессмысленной жестокости. И почему-то… — Хокинс хмыкнул, — решил взять меня под своё крыло.

— Почему? — вырвалось у Олега.

— Потому что я был худой, злой и молчаливый, — ответил капитан. — И потому что он увидел во мне не зверя, а человека, которого ещё можно вернуть к нормальной жизни.—Он снял с полки одну из книг, положил на стол. Кожа на ней потрескалась, страницы пожелтели.— Он научил меня читать, писать, считать, разбираться в навигационных приборах судна и прокладывать курс корабля по звёздам. Дал книги по истории, географии, разных философов и старых греков. — Капитан кивнул на полку. — Вот, смотри.

Он начал называть, медленно, почти с уважением:

— “Жизнеописания Плутарха”.

— “О мореплавании”. Ричарда Хаклюйта.

— “О природе вещей”. Лукреция.

— “Хроники о Риме”.

— И даже одна книга арабского учёного — о звёздах.

Олег слушал, не веря ушам. Среди грохота шторма и запаха рома эти названия звучали почти нереально.

— Сайлас говорил мне, — продолжил Хокинс, — что человек без головы — всего лишь сильное животное. А пират без головы — мёртвый пират. Он учил меня думать. Делать выводы. Видеть дальше сегодняшнего дня.—Он любовно погладил книгу на столе и аккуратно поставил её обратно.— Он сделал из меня не просто матроса. Он сделал из меня человека. И именно поэтому, — голос капитана стал жёстче, — я не позволю тебе остаться тем, кем ты есть сейчас.-- Хокинс снова сел напротив Олега.

— Ты попал сюда не случайно. Море редко ошибается. Оно не любит тех, кто живёт за чужой счёт. Но иногда… — он чуть наклонился вперёд, — оно даёт шанс.

— И вы думаете, что я… — Олег запнулся. — Что я смогу?

— Не думаю, — отрезал капитан. — Я в этом просто уверен. Ты сейчас, как человек без берега, тебя носит по волнам и ты не знаешь в какую сторону тебе плыть.— Он встал, давая понять, что разговор окончен.— Если выживешь — станешь кем-то. Если нет — значит, так тому и быть. — Но знай, Оле: я не ломаю людей ради забавы. Я ломаю только то, что мешает им встать на ноги. Он открыл дверь каюты.— Иди, завтра ты снова будешь юнгой.— А через время… — он сделал паузу, — посмотрим, кем ты станешь.— Он сунул ему в руки начатую бутылку рома и кусок вяленого мяса. Дверь закрылась.

Шторм всё ещё бился в борта.

Но внутри Олега впервые за всё это время возникло странное, пугающее чувство похожее на надежду. Надежду, что этот сюрреалистический сон закончится и он проснётся у себя дома.

Глава 8

Глава 8. Натянутая тишина

Когда дверь капитанской каюты закрылась, Олег ещё несколько секунд стоял, прислушиваясь. Не к словам — к кораблю. Тот жил своей жизнью: глухо бухал корпусом по волнам, скрипел натужно словно словно старик, которому не дают лечь. В руке у него была бутылка рома и кусок вяленого мяса — тяжёлые, настоящие— всё как в фильмах про пиратов какие он видел. Он сделал шаг и тут же покачнулся. Усталость навалилась, как поздняя волна, — не сразу, а с опозданием. Ноги дрожали, ступни не слушались, и он поймал себя на том, что идёт не столько вперёд, сколько пытается удержаться на ногах, чтобы не свалиться за борт из-за сильной качки судна. Палуба казалась длиннее, чем прежде, она поднималась и опускалась, будто проверяя, достоин ли он пройти дальше. К матросскому кубрику он добрался уже почти ползком. Люк был открыт, из него тянуло тёплым, тяжёлым воздухом. Трап уходил вниз круто, как в погреб. Олег сел на край, перевёл дух и начал спускаться, держась одной рукой, второй прижимал к себе бутылку боясь разбить, мясо он предусмотрительно засунул под одежду. Пальцы скользили по отполированному дереву — здесь прошли тысячи ладоней, и каждая оставила свой след. В шторм, когда паруса убраны и на палубе делать нечего, матросам разрешали пережидать в кубрике. Не официально — просто так было заведено. Море само решало, когда работать, а когда затаиться. Пить можно было, но без шума: ни песен, ни плясок, ни глупостей. Шторм не прощает беспечности. В этом плане всё было иначе чем в фильмах, где пираты пьют, орут песни и танцуют по любому удобному случаю. Он хоть и был уже в матросском кубрике и был знаком с его запахами, но почему-то именно сейчас они накрыли его ещё на половине спуска. Это была целая симфония ароматов — если вообще можно так это назвать. Пот — свежий и старый. Сырость мокрых досок. Смола. Прокисшая шерсть. Дым от фитилей. Где-то в глубине был запах— рыбы и человеческого тела, давно забывшее, что такое чистота. Для человека из двадцать первого века это было почти физическое испытание: ноздри обожгло, желудок сжался. Кубрик был низким, длинным, тесным. Лампы под потолком раскачивались, отбрасывая ломаные