Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Глаза слезились не от слёз — от вони. Он наклонился, запах стал невыносимым. Его вывернуло сразу, резко, болезненно. Желудок был пуст, и из него вышла лишь жёлтая горькая жидкость, оставив во рту вкус желчи. Его трясло, но боцман стоял рядом, не двигаясь.

— Работай.

Юнги чистили нужники голыми руками или грубым тряпьём, соскребая всё, что прилипло к доскам, выгребая застрявшие экскременты между балок и скидывая это в море. Вода смывала не всё. Приходилось тереть, ковырять, давить рвотные позывы. Олег работал, задыхаясь, кашляя, сгибаясь пополам. Его снова и снова выворачивало, но остановиться он не мог. Постепенно начали подходить матросы. Один, зевая, устроился прямо рядом, расстегнул штаны, не глядя вниз и начал мочиться едва не облив Олега, потом сплюнул. Второй встал рядом и тоже начал мочиться, но специально пытался попасть в Олега, однако ветер относил струю в сторону и на него попало лишь несколько брызг. Никто не обращал на него внимания, матросы подходили, делали свои дела и растекались по своим местам. Он был частью грязи, частью корабля, чем-то вроде ведра или скребка. Когда всё было закончено, Олег сидел на корточках, обессиленный, с пустым взглядом. Его одежда пропиталась вонью так, что казалось — она въелась в кожу.

— Окатить, — приказал боцман.

Два матроса без слов взяли вёдра и вылили на него морскую воду. Потом ещё. И ещё. Вода была ледяной. Он задохнулся, застонал, но холод странным образом отрезвил. Боль в мышцах притупилась, мысли стали чуть яснее.

Ему бросили другую одежду — штаны и рубаху, грубые, явно ношенные. Они пахли плесенью и потом, но были сухими.

— Одевайся. И бегом в камбуз.

Камбуз находился ниже палубы, ближе к носу. Это было тесное, закопчённое помещение с очагом, где в железных котлах варилась похлёбка. Запахи смешивались: дым, жир, солонина, прокисшее пиво.

Юнга здесь был на побегушках. Он носил миски, подавал еду, убирал со столов, вытирал пролитое. Матросы ели молча, жадно. Если он задерживался — получал тычок. Если проливал — окрик.

— Шевелись! — Ты что, уснул?! —Быстрее, червь!

После того как все поели, ему сунули миску. В ней была жидкая похлёбка из воды, крупы и обрезков солонины. Кусок сухаря. Он ел быстро, не чувствуя вкуса.

Потом поднялся ветер. Сначала это был лёгкий, приятный ветерок, но потом он окреп, корабль ожил и сразу посыпались команды одна за другой.

— Поднять паруса! — На реи!

Олег смотрел вверх. Мачты уходили в небо, канаты тянулись, как паутина. Матросы взбирались легко, привычно. Его толкнули к снастям.

— За ними!

Он полез. Руки дрожали, ноги скользили. Ветер бил в лицо, парус хлопал, как живой. Он не понимал, что делает, просто повторял за другими, цеплялся, тянул, держался из последних сил. С высоты море казалось бесконечным. И вдруг — пугающе прекрасным. Но времени рассматривать эту красоту не было. Слезть вниз по болтающимся от ветра снастям было ещё тем испытанием. Ему помогли тычки ногой сверху спускающихся матросов какие едва ли не силой стащили его вниз, когда казалось руки у него от страха прилипли к канатам. Дальше в течение дня он носил, тянул, мыл, бегал, поднимался на палубу, потом в трюм и обратно. К вечеру он уже не различал, где кончается боль и начинается он сам. Мозг настолько отупел от постоянных криков, команд, зуботычин, пинков и ударом хлыста, что Олег начал ощущать себя куклой у какой внутри вата. И только одно он понимал ясно, без сомнений: это точно было не кино. И выхода отсюда не было. К вечеру море переменилось резко, без предупреждения — словно кто-то с силой дёрнул полотно горизонта. Ещё час назад волна была ленивой, тяжёлой, с перекатами, а теперь она вздыбилась, зашевелилась, стала рваной, злой. Ветер усилился скачком, завывая в снастях, и корабль, до того уверенно идущий под парусами, начал рыскать, зарываться носом в воду.

— К рее! Убирать марселя! — рявкнул боцман так, будто хотел перекричать само море. Команда ожила мгновенно. Никаких обсуждений, никаких сомнений. Кто-то уже тянул шкоты, кто-то бросился к фалам, кто-то полез вверх по вантам, словно по лестнице, не задумываясь.

Олега толкнули в спину.

— Ты! Живо наверх! Помогай сворачивать!

Он даже не успел возразить. Его просто снова толкнули к вантам, к этой паутине канатов, уходящих вверх, в серую, уже почти чёрную высоту, откуда он едва сумел слезть сегодня утром. Дождь хлынул внезапно — не каплями, а сплошной стеной. Вода сразу же залила лицо, рубаху, сапоги, превратив всё тело в тяжёлый, скользкий груз. Канаты под руками стали мокрыми, холодными, словно живые. Он вынужденно полез вверх, очень медленно и с усилиями. Каждый шаг давался ему так словно он впервые начал ходить. Ноги скользили по выбленкам — поперечным тросам на вантах, — пальцы судорожно сжимали мокрую пеньку. Корабль раскачивало так, что иногда казалось: он не просто качается — он пытается сбросить всех, кто осмелился забраться на него. Где-то сверху кричали:

— Держи леер! Не висни, чёрт тебя дери!

— Ногу ставь! Ногу в петлю, а не в воздух!

Олег с горем пополам наконец добрался до реи — длинного, скользкого бруса, на котором висел парус. Внизу — тьма, рёв воды, вспышки белой пены. Вверху — чёрное небо, рвущееся на клочья дождём. Он встал на рею, прижавшись грудью к мокрому полотну паруса, и в этот момент корабль резко накренился. Его мотнуло, словно былинку. Мир качнулся, перевернулся, и внутри всё оборвалось — чистый, животный ужас. Одно неверное движение, и он полетит вниз, в кипящую, чёрную воду, где его даже не заметят.

— Держи парус! Сворачивай! — орали прямо в лицо. Процесс был прост и страшен одновременно: нужно было подтянуть парус к рее, собрать мокрое, тяжёлое полотно в складки и закрепить его сезнями — короткими канатами. Но мокрый парус весил, казалось, как свинец. Он бился на ветру, вырывался, хлестал по рукам, вода заливала глаза, рот, нос. Он кашлял, задыхался, пальцы немели от холода и напряжения. Руки скользили, ноги дрожали. Адреналин зашкаливал так, что тело действовало уже само, без участия разума.

— Если сорвёшься — не вздумай цепляться за других! — проорал кто-то. — Всех утянешь!—Эта фраза врезалась в голову сильнее любого удара.

Когда парус наконец был свёрнут и закреплён, Олег уже почти ничего не чувствовал — ни рук, ни ног. Спуск вниз вновь стали настоящей пыткой. Леера были скользкими, как змеи, корабль качало