Тени во времени - Кристофер Руоккио

«Поэтому я и здесь», — кивнул Олорин. “Мы предложили три наших крупнейших корабля для оказания помощи, но, судя по тому, как идут дела…»

«Девять подъемных башен». Я наклонил голову, скрестив руки на груди. «Две тысячи пассажиров на лифт. Три дня на один переезд — вверх и вниз. Это тридцать шесть тысяч человек в неделю — при условии, что все эти башни сосредоточены на беженцах, а это не так». Я повернулся, чтобы посмотреть на своего друга с Джадда. «На этой планете два миллиарда человек — не считая легионеров, которых мы привезли из других миров. Два миллиарда человек, Олорин».

Князь Джадда просто стоял рядом, его присутствие было ощутимым. «В лагерях каждый день рождаются дети. Наши усилия по обеспечению их безопасности не могут идти в ногу с природой, не так ли? Мы могли бы играть в эту игру целую вечность и все равно проиграть».

«Я и так пробыл здесь слишком долго», — сказал я. «Четыре месяца. Сьельсины скоро прибудут. Готов поспорить, что у нас меньше года».

«Так мало?» Маска на его шлеме отличалась от той, которую он носил при дворе. Она не двигалась и скрывала его глаза за черными зеркалами, мало отличающимися от моих. Действительно, тогда мы могли бы показаться братьями, оба в черных доспехах: я - в солланском стиле, он - в джаддианском, с нагрудником, украшенным круглыми ламеллярными пластинами, напоминающими темную луну, которая была его личным знаком. Я пришел сказать тебе, что ваш флот не дает моим кораблям пришвартоваться у якорных станций».

«Блокирует их?»

«У меня есть флот госпитальных барж, готовых принять и обработать людей с поверхности», — пояснил он. «Есть три транспортных корабля, готовых отвезти беженцев на Тенбу, Птолемей или куда-нибудь еще. Каждый из них может перевезти около... восьмидесяти тысяч? Девяноста? Но они не дают нам пришвартоваться».

«Почему?»

«Их собственные корабли пришвартованы», — пожал плечами Олорин, глядя в небо. «Говорят, что принимают грузы, только вот они не двигаются уже несколько дней».

Я пристально посмотрел на собеседника. «Ты думаешь, они тянут время?»

Князь ничего не сказал.

«Зачем им это делать?»

Помимо спасения жителей планеты, башни требовались еще и для других целей. А именно: для обеспечения продовольствием. На орбите над Гододдином находилось почти столько же людей, сколько на его поверхности.

Им нужно было есть.

«Думаешь, это делается специально?»

«Не знаю, — ответил князь, — но помощи нет».

«Эти проклятые дураки...», — прорычал я, сжимая пальцами перила перед собой. «Иногда я завидую сьельсинам. У них есть единство целей, которого у нас никогда не будет». Олорин стоял рядом со мной, и я краем глаза видел его тень. Внизу военная машина двигалась, постоянно в движении.

Как внизу, так и наверху.

Я посмотрел в небо, где наши корабли проплывали, как тени рыб по глади воды. «Каждый из них, плывущий в эту систему, желает нам смерти, Олорин, а мы даже не можем решить, хотим ли спастись».

«Мы можем обойти башни», — предложил Олорин. «Посадить госпитали на поверхности».

«Возможно, придется это сделать», — кивнул я, изучая поле за лагерями. «Но не раньше, чем мы усилим посадочную площадку. Любые корабли, которые приземлятся, будут задержаны. Люди Александра уже усилили охрану башен. И есть еще проблема сдерживания».

Олорин тяжело оперся на перила, перья его плаща взъерошились. «Мы готовы к появлению вируса».

«Тем не менее», — возразил я. «Мы хотим избежать беспорядков. Эта планета — пороховая бочка, мой друг. Посадить эти корабли на взлетно-посадочную полосу - все равно что облить их жидким водородом. Нам нужен план получше». Взволнованный, я отошел от перил и упер руки в бока. «Если бы ты сказал мне... много лет назад, на Эмеше... если бы ты сказал мне, что мы оба будем здесь…» Я покачал головой. «Я бы отказался идти».

Другой мужчина повернулся и посмотрел на меня, его лицо скрывалось за маской.

«Ты действительно так думаешь?» — спросил он. «Ты?»

Я отвернулся и увидел, что все экскувиторы стоят лицом ко мне. Аулус. Маркус. Гай. Антоний. Каждый из них - императорское зеркало, отражающее мой собственный мрачный облик. Я стал тем образом, который видел в Воющей Тьме, одетый в черное доспехи. Лицо под этой маской было лицом, которое я видел в своих видениях, лицом человека, вновь ставшего молодым благодаря огню Тихого. Было ли это судьбой?

Разбей яйцо...

«Что ты знаешь о fravashi, Адриан?» — спросил Олорин.

«О душе?»

«Нет, нет, нет». Олорин махнул рукой. «Фраваши — это не душа, это распространенная имперская ошибка». Он поднял палец и указал на небо. «Это дух, та часть духа, которая всегда остается с Богом, даже когда мы приходим в этот мир».

«Ты знаешь, что я не верю...»

«Мне все равно, во что ты веришь», — перебил Каим-Олорин. «Я говорю тебе то, что знаю наверняка, мм? Твой дух выбрал это. Для тебя. Для самого себя. Бог выбрал для тебя цель, и ты принял ее. Ты дал ему клятву. «Я здесь, — сказал ты. — Я пойду». Я знаю это, потому что ты здесь. Потому что, если бы ты отказался, он бы тебя не послал. Именно Темный говорит о том, что нужно отказаться от призыва, служить только себе. Я знаю тебя всю твою жизнь. Ты бы не отказался».

«Ты думаешь, что мы существуем до нашего рождения?» — спросил я.

«Разве Бог не Ya Abadah, Ya Abi-anjam?» — спросил он, цитируя два имени древнего божества.

Без начала, без конца.

«Разве он не вечен?» — продолжил Олорин. «Разве он не знает каждую секунду времени до начала времени? Разве он не знает, кто ответит «да», а кто «нет»? Разве ты не существовал в его уме еще до того, как очнулся в резервуаре своего отца?»

Разбей яйцо...

Голос шептал глубоко в моей душе, воспоминание о том невозможном дне, о том времени в конце времени.

Мистики и маги, теологи и глупцы - все они пытались примирить эти две вещи с самого зарождения человеческой мысли: что бог может быть всеведущим, а человек по-прежнему свободен в выборе. Я знал ответ, не так ли? Я, который видел, как просторы времени расстилаются передо мной, как одеяло, как ковер, приветствующий завоевателя в доме. Видеть все - значит видеть не только то, что произойдет, но и то, чего не произойдет. Сколько раз я приходил к этой колыбели? Сколько раз я мог разбить яйцо? Он видел их все,